Я, конечно, не был готов к такому разговору, хоть и рад, что так встречают. Сижу, хлопаю глазами, бормочу, что идея интересная, что у нас в институте над этими вопросами работают, но я не компетентен, это надо с директором или хоть с начальником отдела. В общем, путаница получилась; я ведь не доложил, что я самый что ни на есть рядовой и за институт не отвечаю. Он-то считает, что, если я инженер, да еще из Москвы, со мной можно о высоком потолковать, а там считают, что, если я не инженер и не научный работник, тему разрабатывать не имею права — нет в «Положении» такого пункта. Мне, собственно, все равно кем числиться, должность меня не изменит, но просто неудобство получается — как в какой-нибудь комедии.

Короче, я терпел, терпел этот разговор про высокие сферы и говорю: «Извините, я приехал испытывать агрегат — давайте поближе к делу», а он на меня смотрит недовольно, даже покраснел — наверно, не привык, чтобы его перебивали. Я, конечно, не знаю, как себя надо вести в таких организациях: выдержал я этот взгляд. Он берет трубку и звонит, как я потом понял, главному инженеру треста Проммашстрой. Долго он разговаривал про какие-то дела, потом в самом конце, между прочим — про агрегат и про меня. Пожурил главного инженера, положил трубку и говорит: «Поезжайте в трест, к главному инженеру Гаевскому. Агрегат, похоже, до сих пор не готов, но он заверил, что на этой неделе закончит. Поможете собрать, а главное — наседайте на них, а мы тут со своей стороны примем меры. Копелев вернется — я ему доложу. Вы только информируйте нас», — и записал что-то в перекидном календаре.

Отправился я в трест Проммашстрой с настроением иже среднего. Приезжаю, захожу к главному инженеру — он уже ждет. Опять любезные разговоры о пользе механизации. Я говорю: покажите агрегат, в каком он состоянии? Он вызывает секретаря и просит кого-то там разыскать. Она часа полтора искала по всем телефонам и рациям, два раза входила докладывать, что не могут найти, он: «Найдите!» А сам продолжает работать: звонит по телефону, отвечает на звонки, что-то пишет, кого-то вызывает в кабинет, к нему постоянно входят и выходят, он разговаривает с людьми, распекает, убеждает. Я сижу тихо в сторонке, слушаю от нечего делать, и у меня такая мысль начинает мелькать, что вот люди заняты очень серьезным делом и вот в эту массу дел, в этот многотысячный коллектив с миллионными оборотами лезу еще я о своим мизерным агрегатишком, который заменит каких-то там пять-шесть человек. Надо ли это кому? А потом подумаю-подумаю, вспомню, что есть же главк, миистерство, они-то планируют — значит, надо.

Тут является в кабинет тот, который нам нужен — как том оказалось, главный механик треста Полещук Василий Иванович. Гаевский, главный инженер, говорит ему: «Вот приехал инженер из института испытывать агрегат — давай докладывай готовность». — «А что докладывать-то? — бурчит главмех. — Я ж вам уже докладывал — не готов. Подшипников, насоса и бронированных шлангов снабженцы до сих пор достать не могут». — «Ясно, — говорит Гаевский. — Снимаешь, значит, с себя вину?» — «Н-не совсем, но и другие тоже...» — «Ишь какой заботливый — боишься, как бы других не забыли? А ты о других не пекись, ты за себя отвечай, — давит на него Гаевский. — Хорошо, бронированные шланги — дефицит, а что, насоса и подшипников сам не мог найти? Понятно, что это не грибы: захотелось — пошел нарвал. Грош тебе цена как главному механику, если руками разводишь!» — «Да ведь все же самому невозможно достать, Яков Самойлович! — взрывается главный механик. — На прошлой неделе вы мне выговаривали, почему я сварной кабель и тросы для лебедок не достал. Я ж не снабженец!» — «Ты мне вопрос не уводи! — тоже повышает голос главный инженер. — Хочешь, я сам сейчас сяду на телефон, обзвоню все до единого тресты в городе и через час где-нибудь да найду и насос, и подшипники?» — «Большая разница: главный инженер звонит или я — масштаб другой! — «В своем деле ты должен быть больше главного инженера!..» И понеслись во все тяжкие, полетели пух-перья. Я давно заметил: дело туго, когда два старых строителя собрались спорить. Уж до того ловки — что тебе акробаты, за словом в карман не лезут и один другому ни за что не уступит. Хорошо, что тут снабженца нашли, пришел в кабинет, Гаевский на него перекинулся, с него начал стружку снимать, а Полещук сел, отдувается, вытирает платочком шею и бормочет что-то — досталось-таки ему. Снабженец же хоть бы что — пожилой такой, спокойный и тертый-перетертый, видно, что и тереть уж тут больше нечего. Сел, спокойненько под ругань Гаевского вынул блокнотик и монотонно так отвечает: туда-то написали письма тогда-то, туда-то подали заявки тогда-то, туда-то и туда-то звонили тогда-то, будет в четвертом квартале, и все мы должны сказать спасибо и прыгать до потолка, потому что снабжение — не пожарная команда и не кондитерский цех, а у вас с новой техникой неувязочки получаются, надо было в прошлом году заказывать, чтобы нынче получить, что и пионеру известно. Гаевский попылил, попылил: «Что за чертовы порядки такие, с такими порядками, пока достанешь что-нибудь, техника старой станет!» — и притих. Не может ничем взять этого снабженца. «Ладно, — говорит, — ты мне за четвертый квартал головой отвечаешь, а мы будем думать, как выйти из положения. Бронированные шланги будем менять на простые», — и смотрит на меня. Я сказал, что простые не пойдут — высокая температура, требования безопасности. «Значит, будем менять на трубы с гибкими вставками или что-нибудь другое — безвыходных положений не бывает». Он тут же вызвал начальника КБ и дал задание: спроектировать замену.

Тут еще появился вежливый такой и цветущий молодой человек, Лунин, главный инженер СУ-17, — в общем, собралось целое собрание. Гаевский усадил Лунина и устроил ему допрос: готов ли объект для испытания агрегата, есть ли площадка, подъезды, материалы, выделены ли бригадир и мастер. Лунин на все вопросы отвечал: все в порядке, все готово, дело за агрегатом.

Гаевский промыл еще раз всем мозги; кто-то начал было возражать — он оборвал: «Я вас слушал — теперь вы меня послушайте!» Назначил главного механика ответственным за пуск агрегата, велел ему оформить протокол совещания и за каждым мероприятием закрепил всех присутствующих. Даже мне записали несколько пунктов. Все назвали срок исполнения. Получалось, за исключением добычи дефицитных шлангов, две недели. Большой, конечно, срок, но надежный — каждый знал, что называл.

И думаете, через две недели агрегат был готов? Как бы не так! Во-первых, они взяли для переделки старый битумный котел и даже как следует не очистили. Я сказал: «Нет!» Начали делать новый — в общем, с нуля начали, с самого начала. Во-вторых, дефицитных деталей гораздо больше оказалось, чем Полещук называл, — просто до них еще дело не дошло, вот он и не знал. В-третьих же, Полещук, как только увидел, что я вплотную залез в работу, — сразу в сторонку, в сторонку и самоустранился. Без вдохновения человек. «У нашего начальства, — он мне мозги запудривал, — семь пятниц на неделе, и каждый день по пожару. Вчера им ваш агрегат синим огнем горел, сегодня — автокраны, завтра еще что-нибудь». — «А как же протокол, мероприятия?» — спрашиваю. «Э-э, — машет он рукой. — Тут этих мероприятий...» В машину и — по своим делам, а без него никуда не сунешься, никто меня не знает, никто ничего делать не хочет. Я — к Гаевскому. Смотрю — тоже очень занят, не помогает. Я — к Пикулину. Пикулин поговорил со мной по-человечески, пожаловался я ему на свои дела, он мне — на свои. Звонит Гаевскому по телефону и опять между делом начинает ему выговаривать: «Яша, ну что же это ты...» Чувствую, от такого выговора, да еще по телефону, уснуть можно. Кабинетный человек, что с него возьмешь? Я выдержал еще денек для порядка и решил идти к самому главному у них по этим делам — к Копелеву.

Расскажу — это тоже к делу относится. К нему не так-то просто прорваться. Присмотрелся: в приемной постоянно народ, в кабинет заходят только по приглашению, да не по одному, а целыми партиями. Секретарь там сидит такая, знаете, красивая, вальяжная — не то что замухрышка какая-то у Гаевского в тресте. Сразу меня приметила: ага, чужак затесался! «Вы к кому?» — спрашивает, а я мнусь, чтоб тут долго не прохлаждаться: «Да по делу, мне тут надо кое-что». А сам, только очередная партия вышла, в кабинет норовлю проскользнуть. Секретарша же — никак не ожидал я от нее такой прыти — одним махом как вскочит, цоп меня за шиворот и вытащила из самых дверей, как волкодав крысенка. Вытащила и головой качает: «Что же это вы? А еще пожилой человек! У нас не принято так». Усадила рядом и объясняет культурненько, как у них принято. Выспросила все, я объяснил. Спросила еще, был ли я у Пикулина. «Был, — машу рукой. — Надоело уже — никаких результатов». — «Хорошо, — сказала и записала что-то. — Я доложу и скажу вам результат. Сейчас можете не ждать, а часа в три приходите. Все равно до трех окошка нет».

В три часа я — как штык. Секретарша приятно улыбается: «Ждите. В четыре — прием». Сел в уголке в кресло, чтоб не мешать, газетку из кармана вынул, читаю. Смотрю, без пяти четыре появляется в приемной Пикулин, а без трех — и Гаевский. Эге-ге, думаю, да тут шутить не любят, тут быка за рога берут! Даже страшновато стало идти — не потому что мне что-то от этого будет, а просто страшно перед большим начальством. Помню, в молодости любого начальника боялся; пойти чего-нибудь попросить или бумажку какую подписать — ходишь ходишь вокруг, вспотеешь весь, на сто ладов передумаешь, что сказать, а зашел — и забыл. Потом-то попривык к маленькому да к среднему начальству, а к большому страшок по сию пору остался, будь он неладен... Да и Пикулин, и Гаевский, смотрю, тоже сами не свои — ходят на цыпочках, меж собой почти не разговаривают, а уж в мою сторону и не глядят.