«Не сметь рыдать!» — приказала она себе.

Но начало было положено: хватило одного всхлипа, который сам по себе вырвался из горла, чтобы силы совсем оставили её. Мэри безжизненно привалилась к стене и сползла на пол. Обеими руками она закрывала себе рот и кусала ладонь так, что по коже текла кровь.

«Тебе нельзя рыдать! — приказывал обезумевший голос рассудка. — Мэри, тебя увидят! Что о тебе подумают?»

«Какое теперь это может иметь значение? — спросила она голос разума и сложилась пополам, прижимаясь к стене. — Хуже уже не станет!»

Зверь не прекращал буйствовать, он лишь наглел, словно прочувствовав в полной мере свою силу. Хвост, утыканный колючками, хлестал её, когти рвали её на полосы, и ей было бы даже лучше, если бы все эти раны оказались физическими. Позор и стыд огромными валунами падали прямо к ней на голову, но она по-прежнему жила и дышала, и её тело было таким же здоровым, как и вчера.

Мэри сползла на пол. Слёзы потекли сами собой, устремились, точно необузданный поток.

— Что мне делать… — шептала она. — Господи, что мне теперь делать?

Участливое прикосновение руки к плечу было неприятным и резким, как удар кочергой. Мэри вскочила, путаясь в подоле платья, отшатнулась и врезалась в стену. Позади неё стоял стюард с вытянувшимся от удивления пунцовым лицом.

— Всё ли с вами хорошо, леди? — аккуратно поинтересовался стюард. — Быть может, вам нужен врач?

Мэри снова попятилась, снова задела плечом стену и отчаянно замотала головой. Ей не удавалось не только найти подходящих слов, но даже и обуздать свой испуг.

— Нет, — икнула она и резко провела носовым платком по лицу. — Нет… я… со мной всё хорошо… простите за беспокойство… простите… пожалуйста… за беспокойство…

Стюард снова шагнул к ней.

— Мэм, — обеспокоенно произнёс он, — вы неважно выглядите. Вы уверены, что вам не требуется врачебная помощь?

Мэри отступила от него на прежнее расстояние и кивнула — уже твёрже и увереннее.

— Да, — она опять икнула и помотала головой. Дыхание её стало тяжёлым и прерывистым. — Да, я уверена… спасибо за вашу чуткость, но я… я справлюсь сама. Спасибо… я… я ни в чём не нуждаюсь, право слово.

Но стюард оказался крайне добросовестным и сострадательным. Он нагнал Мэри и, остановившись напротив, тихо, но весьма убедительно поинтересовался:

— Вы нуждаетесь в сопровождении, мэм? Я мог бы доставить вас к дверям вашей каюты, если вы не в силах идти самостоятельно.

— Нет! — Мэри опять отшатнулась и с трудом растянула на губах тусклую лживую улыбку — самую фальшивую из всех, что ей приходилось примерять когда-либо. — Нет, благодарю. Я сама… я сама…

Мэри добрела до каюты, словно во сне. Она дважды столкнулась со спешащими по коридорам пассажирками, чуть было не сбила молодого стюарда и совсем не заметила, что в двух шагах от неё куда-то торопливо прошёл мистер Эндрюс. Мистер Эндрюс часто обходил корабль, не гнушался заглядывать и на нижние палубы, поэтому его появление не было чем-то из ряда вон выходящим. Мэри не увидела ни его, ни кого бы то ещё ни было. Для неё не существовало больше этого мира, в котором для неё не осталось места.

Мэри смогла открыть дверь в каюту только после третьей или четвёртой попытки. В руках у неё совсем не было силы.

«Что мне делать? Что мне теперь делать?» — стучал в её висках неумолчный вопрос.

Деревянным шагом Мэри приблизилась к своему комоду. В верхнем его ящике она с добродушной беспечностью держала небольшую резную шкатулку, в которой и хранила все сбережения. После того, как её дела пошли в гору и её имя стало более-менее известным и востребованным в среде гувернанток, Мэри стала откладывать деньги. Она не нуждалась в множестве новых нарядов или в особенных предметах обихода для создания уюта. Мэри не считала свою квартирку родной и не стремилась её обустроить; она довольствовалась малым. Мэри не была привередлива в еде, да и ела она мало. Благодаря всему этому она могла бы скопить немалую сумму — но с нею жила Лиззи. Лиззи требовались, как Мэри считала, красивые наряды, школьные принадлежности, Лиззи необходимо было хорошо питаться и брать дополнительные уроки. Лиззи отчаянно протестовала против таких трат, но для Мэри голос Лиззи не имел особенного значения. Если бы ей было двенадцать, она наверняка попыталась бы выступить против опеки несуществующей старшей сестры, но не из свободолюбия, которым отличалась Лиззи, а потому, что ей куда спокойнее было бы улаживать свои размеренные и скучные дела самостоятельно, не напрягая никого просьбами их устроить.

И всё же сестры Джеймс могли бы жить припеваючи и немало откладывать, если бы только тайна, которую хранила, мучая себя, Мэри, не требовала столь больших трат. Львиную долю отложенного Мэри приходилось отправлять посторонним людям, которые помогали ей оберегать эту позорную тайну, не появляясь в её жизни и никак не обозначая своего присутствия, пока не приходило время платить снова.

Мэри судорожно пересчитала ассигнации. Пальцы её совсем не слушались; они прыгали, танцевали, скользили и дважды чуть было не порвали драгоценную плотную бумагу. Мэри глубоко, прерывисто вздохнула, и глаза её затуманились.

«Этого хватит лишь на двенадцать дней, — подумала она и сжала хрустнувшие банкноты в кулаке. — Двенадцать… и я не знаю, где нам остановиться, скоро ли представится шанс купить билет назад, в Англию… что нам делать, что нам делать?»

Она взволнованно прошлась по каюте, стискивая купюры в кулаке. Отчаяние кипело в сердце её так бурно, что, казалось, это несчастное, истерзанное сердце вот-вот расплавится.

Мэри отчаянно повернулась и снова подбежала к комоду. Странное воодушевление охватило её, и она вытащила сначала один тяжёлый ящик, затем — другой и безумно затрясла ими над постелью. Сыпались бумаги, грохотали шкатулки, шелестела одежда. Мэри рухнула на колени и стала выворачивать в одежде карманы. Она потрошила всё, что попадалось на глаза, вытряхивала подушку из наволочки, била кулаком по покрывалу, заглядывала под кровать — пустота. Денег там не было и не могло быть.