Максим Максимович раздал нам всем закопчённые в камине стеклышки, чтобы мы могли наблюдать солнечное затмение, без вреда для глаз. Дедушка Николай и бабушка Елизавета твердили, что комета-это Апокалипсис, что она символизирует пришествие антихриста и конец света, и что лучший способ спастись это уединение и молитва, именно так они поступили, бормоча молитвы в тишине своих комнат и не видя ничего происходящего в небе над нашими головами, пребывая в жутком страхе от того, что ангел или дьявол, хвостом которого была эта комета, придет за ними и за их душами.

Мама с тетушкой Аграфеной взяли меня с собой на крышу, чтобы лучше рассмотреть затмение. С нами на крыше были также сестры Коробейниковы, Мария Леонидовна и Мария Евгеньевна, доктор Федор (немного влюбленный в свою пациентку), Дарья, самая страшненькая из всех, со своим женихом мещанином (давним сослуживцем деда Николая), явился даже призрачный Пикассо, с внешностью продавца зонтиков, вооруженный мольбертом и крайне сосредоточенный в своем стремлении запечатлеть прохождение кометы Галлея.

– Это затмение и эта комета есть проявление кубизма на небесах – говорил он. Вселенная возвращается к кубизму, или, возможно, она всегда в нем и находилась.

Сашенька Коробейникова расхаживая взад-вперед у мольберта художника, судя по всему ревновала его к комете, которая теперь целиком захватила внимание художника, не так давно сфокусированное на ее заднице. Ваня, Ульяна и Галя, отлично справляясь со своими обязанностями, подносили всем прохладительные напитки и ароматные наливки, в то время как приближалось затмение с кометой, либо не приближалось. Внезапно Пикассо посетила гениальная идея, пикассианская:

– Пойдемте смотреть на затмение через стекла в витраже - сказал он тете Аграфене, которую, если не считать кубизма, он любил больше всех на свете.

Тетушка взяла меня за руку, и мы втроем спустились по широкой парадной лестнице к большому оконному витражу у входа в дом, всему усеянному кристаллами: зелеными, красными, синими, желтыми, фиолетовыми, черными. Молодой Пикассо, цыган Пикассо, взял нас, меня и тетю, за руки, и мы ходили группой от одного кристалла к другому, от одного цвета к другому, в этом праздничном калейдоскопе свечений, солнц и небес необычайных. Где-то неподалеку слышалось кудахтанье куриц, усаживающихся удобнее на насесте готовясь ко сну, обыденное поведение для бестолковых животных тварей, столь безразличных к событиям Вселенского масштаба, так редко происходящих в нашей бренной жизни.

– Нарисую ее потом по памяти – сказал Пикассо.

– Это было восхитительно – сказала тетушка Аграфена.

В один момент художник и девушка стояли передо мной взявшись за руки и смотря в глаза друг другу, и мне они казались синими, желтыми, дьявольскими, зелеными, похотливыми, красными, чувственными, загадочными, фиолетовыми, были каким-то сгустком ревности и таинственности.

Такие ли сложные и цветастые взрослые изнутри? Меняют ли они свой цвет поддаваясь мимолетным чувствам или страстям, постоянно беспокоящим их? Очень может быть, ведь у тети Аграфены бывали светлые периоды и периоды темные, и это происходило абсолютно без воздействия красителей.

После этого мы вернулись ко всем на крышу. Пикассо спросил меня на ухо:

– Разве это не было чудесно?

– Восхитительно.

– В духе кубизма.

– Я бы сказал модернизма.

– Это надо было наблюдать сквозь цветные стекла, как мы.

Прислуга была очень довольна этим спектаклем. Павел, садовник объяснял служанкам, что хорошо для яблонь, а что им приносит вред, смотря как.

– Это расстройство, понимаешь, может быть вредно, а может быть полезно для яблонь, смотря как.

Наши домашние животные, большие и маленькие, разумно предпочли попрятаться в этот вечер, с осторожностью присущей животным тварям, к которой всем нам следует относиться с уважением и пониманием. Только наша коза Ариадна, воспользовалась подвернувшейся возможностью чтобы полакомиться роскошными чайными розами в саду, к большому расстройству для Павла.

Тетушка Аграфена, утомленная таким великолепием и хождением вверх-вниз по парадной лестнице, лежала в гамаке во внутреннем дворике, а цыган Пикассо опустившись на землю подле нее, по-азиатски скрестив ноги, развлекал ее своей болтовней. Саша бродила покинутая, со своей кубисткой задницей, потерявшей привлекательность из-за затмения, безумно ревнуя к тете Аграфене, для меня то это не осталось незамеченным, той глухой, переполняющей, злокачественной ревностью, характерной только толстым женщинам, из-за которой им никогда в жизни не избавиться от своего жира.

Я уселся под гамаком с другой стороны, в той же позе, что и художник, чтобы послушать, о чем они разговаривают:

– Как-нибудь в воскресенье, когда вы ходите в баню, в обычное воскресенье без затмения или чего-то еще, я изображу вас на большой картине, это будет шедевр кубизма, но на ней придется изобразить всех девушек, поскольку в каждый есть своя особенная грация.

Сдается мне тетю Аграфену не слишком прельщала перспектива быть одной из граций на очередном большом шедевре, но чахоточные девушки умеют отлично справляться в подобных ситуациях.