– Тебе нравится картина, мальчик?

– Да, очень нравится, господин.

Я никогда не говорил художнику про полное отсутствие сходства, потому что он бы посмеялся надо мной.

– И как же вы назовете эту картину?

– Сеньориты из Авиньон.

– А почему так?

– Просто потому, что мне это пришло в голову. И это хорошо звучит.

Со временем картина «Сеньориты из Авиньон» стала бессмертным шедевром, вселенского масштаба, хотя в реальности Пикассо было нарисовано множество версий (он увез ее с собой в Барселону, вместе с портретом Саши), и то что впоследствии демонстрировалось на выставках уже сильно отличается от оригинала. Однако банду моих тетушек в Питере долго еще потом называли сеньоритами из Авиньон.

– Что за испанский цыган, любящий рисовать обнаженных женщин.

– Что за стыд.

– Что за бесстыдство.

– Что за беспорядок.

Пикассо в самом деле уехал потом в Барселону, а после в Париж. Тетя Аграфена больше ничего о нем не слышала, кроме того, что печаталось в журналах, отчего у нее в очередной раз наступило обострение чахотки, и она всегда с удовольствием вспоминала как здорово мы провели время в день пришествия кометы Галлея.

Прадед Максим Максимович, поскольку был помещиком и не владел фабриками, в принципе поддерживал забастовки, и любил говаривать с великим князем Константином Романовым о том, что мы ввязались в большую войну:

– Хватит уже снабжать зерном этих турок с немцами! Пришло время вернуть Византию рука об руку с нашими союзниками.

Прадедушка Максим Максимович был западником.

– Вы действительно в это верите, господин Максим?

– Это говорил мне Константин Константинович, последний из либералов, оставшихся в наши дни в Российской империи.

Нам мальчишкам мировая война очень нравилась из-за газетных репортажей с фотографиями. Мы читали их как приключенческие романы, как историю о войне Цезаря в Галлии, нечто захватывающее, далекое и возможно даже взаправдошное.

– И, если забастуют ваши батраки, Максим Максимович?
– спросил как-то у прадеда отец Григорий за ужином.

– У меня и сам бог меня не заставит никого бастовать.

– Значит вы не либерал.

– Это я-то не либерал?

– Да, вы батенька самодур и деспот.

Война с дирижаблями, с аэропланами и с танками нам мальчишкам казалась войной очень замечательной. Вплоть до того, что некоторые из нас специально поднимались на воздушном шаре чтобы поиграть в нее. Это была война из книжек Жюля Верна, хотя лично мне этот автор никогда не нравился, смахивая больше на учителя физики переодетого в писателя, все же баталии с ядовитым насекомыми и с дирижаблями вызывали во мне большой интерес.

– Вы из старообрядцев, отец Григорий? Которых у нас теперь осталось очень мало.

– Я не из старообрядцев, я ни из кого! Я отец Григорий, сам по себе. А вы?

– Я франкофил.

– Борис Петрович тот, например, германофил.

– Борис Петровича, сколько я помню, всегда тянуло в крайности.

– Мировая война происходит ежедневно в наших кафе.

В Петроград начали прибывать беженцы войны, каждый со своей историей. Так у нас появился в частности светловолосый и высокий поляк, который звал себя паном Вацлавом, который первым делом приобрел себе испанский берет и завел знакомство с Казимиром Малевичем. Он был испановедом, который решил переехать в Петроград.

– Мама, а кто такой испановед?

– Заткнись уже, сынок, что за глупости ты спрашиваешь.

Казимир Малевич находился с нами в дружеских отношениях, по большей части с Марией Евгеньевной, которая имела внешность натурщицы, очень востребованную среди живописцев. Мария Евгеньевна со своими прядями черных волос, с лицом андалузской девы и со своей крайне таинственной тайной (в самом то деле не было у нее никакой тайны) позировала как-то в костюме испанки, и пан Вацлав, испановед, влюбился в ее образ, поскольку он напоминал одну из картин его приятеля. Питерские военные корреспонденты впоследствии говорили, что пан Вацлав, известный испановед, сбежал в Петроград бросив в Варшаве жену с детьми.

Это стало ударом для Марии Евгеньевны.

– Появляться на людях с женатым мужчиной?

– С женатым иностранцем?

– Твои дети будут говорить по-французски.

Мария Евгеньевна, которая по жизни была тихоней, замолчала и села. Однако она продолжила появляться в обществе Вацлава, с красотой и изяществом носившего испанский берет, и поселившегося во дворце, построенном совсем недавно. Он водил ее ужинать в Донон, где собирались сливки Петроградского общества обсуждая ход войны и новинки моды из Парижа, потому что Париж, несмотря ни на что, оставался законодателем моды. Тихоня Мария Евгеньевна обрела наконец любовь всей своей жизни. Одна тетя Аграфена продолжала составлять ей компанию и иногда все трое захаживали в Бродячую собаку, чтобы поболтать там о французской поэзии.