— Человек, которому принадлежит эта трубка, уже мёртв.

Холодные, липкие муравьи поползли от этих слов по моей спине. Комок подступил к горлу, и только тихий всхлип вырвался наружу:

— Не может быть…

— Может. Но если он ещё жив, то ему светят большие неприятности. Очень большие. Я поняла это по тому, что у него очень холодная аура. Такая бывает обычно у мёртвых или у тех, кто вот-вот отойдёт в мир иной. Он не умрёт своей смертью, а погибнет в самое ближайшее время от рук своих врагов. То, чем он в данное время занимается, загонит его в могилу. Жизни в нем осталось на день, от силы два — не больше. Его карма не обрывается, но на ней стоит жирный крест. Значит, он мог бы жить, если бы не делал того, что делает. Ему нужно срочно бросать свою работу. Срочно — значит прямо в это мгновение, потому что в следующее в него уже может влететь пуля или воткнуться нож.

— Так он ещё жив или нет? — дрожащим голосом спросила Валентина.

— Не знаю. Не уверена. Может быть. Но вряд ли. Впрочем, это ничего не меняет. Как я уже сказала, его полностью затянуло это дело, и ему уже не выбраться живым — так я вижу, а вижу я то, что мне показывают духи, которые все знают наперёд. Если даже он и жив, то это ненадолго, поверьте.

Меня прошиб ледяной пот. У Валентины на лбу выступила испарина. Нам обоим стало очень плохо. Сознание отказывалось верить колдунье, а та, как из рога изобилия, неумолимо и беспощадно бросала и бросала в нас слова:

— Я только несколько раз в жизни видела такую явственную ауру смерти, как у вашего Родиона. Он обречён, это ясно как день. Спасти его уже невозможно. Единственное, что можно сделать, это похоронить по-христиански, чтобы неудовлетворённый дух его не метался по земле, а с миром улетел на небеса.

— Неужели это нельзя предотвратить? — севшим голосом спросила я.

— Как же ты предотвратишь то, что начертано судьбой, глупая? Дела Господа нам неподвластны.

— А я ведь чувствовала, чувствовала, — всхлипнула Валентина, поражение глядя в одну точку, — что с ним что-то случилось. Господи, я не переживу этого…

— А если он ещё жив и мы его увидим, то что нам делать? — спросила я, из последних сил сохраняя присутствие духа.

— Что делать? — Меланья остановилась напротив нас. — Попрощайтесь. Только так, чтобы он не заметил. Зачем омрачать человеку последние мгновения жизни. Пусть отойдёт в неведении. Он ведь так или иначе погибнет, а вы, чего доброго, ляпнете что-нибудь — беде не поможете и человеку настроение испортите. Я ведь вести о смерти вообще не имею права вслух произносить. Это я только для Валентины, по старой дружбе делаю. К тому же не самому обречённому говорю, а опосредованно. Так что не подведите меня, не проболтайтесь, а то ещё хуже сделаете. Поняли?

Мы тупо кивнули. Она снова заходила по комнате.

— Запомните: нет такой силы, которая способна снять кармический крест. Если он появился у человека, то исчезнет уже только вместе с ним самим, то есть когда сбудется предначертание и этого человека не станет. Мне больно об этом говорить вам, но вы сами пришли, а моя душа открыта для друзей. Я могла бы вам наврать с три короба, но Родиона это все равно бы не спасло: чему быть, того не миновать. А так хоть попрощаетесь с ещё живым — такая возможность не у всех бывает. Не расстраивайтесь сильно, все там будем. — Она вздохнула, подошла к секретеру в стенке, открыла его, достала бутылку коньяка, три рюмки и поставила все это на столик.

— Ну, давайте тяпнем за упокой, что ли? Мы, уже не соображая, что делаем, молча тяпнули по рюмке, не чокаясь, помянув светлую душу обречённого раба Божьего Родиона, и не успели поставить рюмки на место, как в дверь громко позвонили.

— Ой, клиенты пришли! — возвестила Меланья, засуетившись и убирая бутылку. — Все, подружки, пока. Потом расскажете, как все случилось. Не знаю, смогу ли на похороны прийти, но цветы пришлю обязательно…

Она выпроводила нас в прихожую, открыла дверь и только что не выпихнула на площадку, где уже стоял улыбающийся клиент — цветущий рослый красавец лет двадцати. Бедняга ещё не знал, что его ждёт…

В полном молчании мы доехали до офиса, вышли из машины и, боясь взглянуть друг другу в глаза, вошли в башню, открыв её своим ключом. Дверь кабинета была распахнута настежь. Родион сидел за своим столом и хмуро рассматривал нашу записку. Увидев его непривычно бледное лицо, я сразу поняла, что предсказание Меланьи — чистая правда. То, что он был ещё жив, являлось, очевидно, простой случайностью. Смерть должна была настичь его с минуты на минуту. Услышав шум, он поднял глаза, криво усмехнулся и уже почти безжизненным, как мне показалось, голосом проговорил:

— Мария, зайди ко мне… Пожалуйста. Мы с Валентиной переглянулись, у неё в глазах мелькнули слезы, а я пошла к боссу в кабинет, чувствуя слабость в ногах и комок в горле.

У двери я остановилась, не зная, что говорить и как себя вести. Меня так и подмывало ляпнуть ему что-нибудь вроде: «Пусть земля будет вам пухом, Родион Потапович», но я, помня запрет колдуньи, мужественно держалась. Лишь начала украдкой разглядывать его, стараясь до мелочей запомнить каждую чёрточку его лица, чтобы оно надолго закрепилось в моей памяти такое вот, ещё живое, но уже обречённое. Босс тоже разглядывал меня, словно раздумывая, можно ли со мной вообще разговаривать, и наконец очень тихо, видимо, чтобы не услышала затаившаяся на кухне Валентина, сказал: