Послал он меня, да, Тём? Мечтай…

— Можно? — лучезарно улыбаюсь заметившему меня Глебу.

Чувствую, что взгляд мой лихорадочно сияет, но только я знаю, что это — от непролитых слёз, а не из-за желания понравиться.

— Кхм, да, Алиса, конечно! Садись, — двигается на бревне, уступая место рядом с собой.

Устраиваюсь рядом. Здесь тесно, и я буквально влипаю боком и бедром в Наумова. Лицо горит, и когда я мельком полосую взглядом Артёма напротив, то понимаю, что это не только и не столько от близости костра. Он на меня смотрит. Так смотрит, будто мысленно мастерит мою куклу вуду. И от этого пылает уже не только кожа, но и всё внутри.

Ну что?! Ты же сам меня послал, а, Тём? Легче теперь?!

А почему петь перестал? Больше не весело?!

— Глеб Янович, а почему мы в квиз не играем? — подаюсь к Наумову гораздо ближе, чем того требует стоящий вокруг гам. Улыбаюсь.

Да, может это не очень хорошо — использовать Глеба, но он все равно уже не поведется, да и ничего такого я не делаю, а Артём пусть думает в меру своей испорченности.

— Торопился на ужин, часть карточек забыл в главном корпусе, Эля…кхм…Элла Эдуардовна сейчас принесет, и начнем, — отвечает Наумов, автоматически вежливо зеркаля мою улыбку. Внезапно Глеб немного смущается, — То есть я не послал её за карточками, она итак туда собиралась…да…

Растирает ладони, поглядывая на меня. Подаётся ко мне ближе и почти шепчет на ухо.

— Знаешь, Алиса, я ведь правда раньше не замечал, что она…

Резкое дребезжание гитарных струн, по которым, по ощущениям, ударили кувалдой, заставляет нас с Наумовым испуганно отшатнуться друг от друга. Причину шума нахожу сразу — Артём с гитарой на коленях сидит напротив, криво и совершенно дьявольски улыбаясь. В его глазах, впившихся в меня, танцуют языки костра, а кажется, что — черти.

— Тёмка, давай веселое что-то! — заказывают ребята вразнобой.

— Давайте весёлое, — громко соглашается.

Снова ударяет по струнам, но уже выбивает аккорды.

— Что, пока не очень всё? — косится на меня Наумов.

— Мхм, — медленно киваю, не в силах отвести от Артёма взгляд, потому что он тоже глядит только на меня.

Это замечают все. И это парализует.

— Он вообще парень хороший, — где-то на краю сознания улавливаю голос Наумова, а потом весь мир как по щелчку пропадает, потому что Тёма начинает петь.

Я не узнаю эту песню, и складывается полное ощущение, что он придумал её специально для меня.

По коже мурашки бегут. Я тону в его зрачках, будто затягивающих в меня в бездну, в его глубоком обволакивающем голосе, и чудится, что костёр между нами расширяется и расширяется, пока не захватывает в плен обоих.

Артем поёт громче, переходя на припев, въедается в меня взглядом, кривит губы в издевательской ухмылке.

И вокруг костра проносятся шокированные смешки.

— Эй, Артём, а без мата песню можно! — одергивает Наумов Тёму, привставая с бревна.

Базов тут же переводит на него шальные глаза. Обрывает себя на полуслове и бьёт по струнам.

— А без мата уже не получается, Глеб Янович! — выдает с кривой усмешкой и отдаёт гитару обратно Моту, — Всё, всем спасибо. Я пошёл.

Встаёт и уходит, провожаемый общим изумленным молчанием. Смотрю Тёмке вслед до того момента, пока уже совсем не различаю его высокий силуэт в темноте. Штормит так, что физически качает. Всё опять вывернул во мне. Как легко у него это выходит…

Я лежу в кромешной темноте нашей комнаты. Совершенно одна. Девчонки сейчас, наверно, играют в квиз, а я ушла с пляжа почти сразу после Артёма. Без него мне вдруг стало не для кого улыбаться, не с кем общаться, не зачем дышать. Тоска, тяжелая и вязкая, — всё, что осталось у меня. Влажный взгляд рассеянно скользит по темной комнате, наполненной неясными очертаниями предметов. Песня в капельках вставленных наушников. Его злая, такая мальчишеская песня.