Ее отрешенностью можно было заполнить небо: будто все происходит где-то очень далеко отсюда и не с ней.

Она мне так и сказала: чувствует себя героиней какого-то драматического сериала, ждет, когда вот-вот пойдут титры и можно будет вернуться домой, свернуться калачиком, уснуть в кроватке.

С добротой вспоминала Инну. Кошкодевочка поделилась с ней не только вещами, но и безделушками. В маленькой ладошке держала девчачий медальон. С жестяных краев облупился яркий, блестящий хром. Не сразу распознал в нем обычную подкову. Буквы бежали по изгибу — обещали обладателю удачу.

Вместе с ней до самого утра таскали тела.

— Что с ними делают?

Вместо ответа девчонка кивнула на походную морозильную камеру — десяток грузовиков. Как их только умудрились не потерять в этом кавардаке?

— Завтра увезут, если путь расчистим.

— И что? Дадут уехать?

— Кто станет тратить боеприпасы на мертвецов?

Кивнул, а девочка молодец, растет. За ту пару месяцев, что мы не виделись, научилась думать как настоящий военный.

— Ты слышала, что тебя записали в ударную группу? Ты не против?

Выдохнула, кивнула, тихо проговорила в ответ:

— А что, если против? Что-то изменится?

В самом деле, зачем спрашивал? Или настолько привыкла выполнять приказы? Она лишь улыбнулась, покачала головой.

— Знаешь… там, у рушинников мне казалось, что обречена. Никогда не смогу сбежать. А у меня получилось. Сейчас у меня такое же чувство относительно этого места, но… другое.

— Другое?

— Не хочу отсюда бежать. Здесь люди, здесь я приношу им пользу. Всем все равно, кто я такая на самом деле, какое у меня прошлое. Позавчера помогала сестричкам менять перевязки. Столько стонущих, умирающих от боли никогда в своей жизни не видела. И знаешь, что они просят? Они просят вылечить их скорее, дать им анальгину или чего-то в таком духе. Я думала, просто унять боль…

— Разве не так? — всегда обращался к анальгетикам лишь с этой целью. Она стала угрюмой.

— Нет… точнее да, но… в другом плане. Они не просто хотят унять боль, они хотят как можно скорее назад, к станковым пулеметам, орудиям. Рвутся в бой. Поначалу не понимала почему…

— А теперь?

— Они сражаются за тех, кто за их спиной. Кого-то набрали из самых низов, как меня, кто-то призвался сам. Рабы, куклы, игрушки… Они верят, что Царенат видит их именно такими. Их, их родных, детей, братьев, сестер… Знаешь, я оговорилась. Они не верят, они знают.

Девчонка набрала побольше воздуха в грудь, зажмурилась. Откинулась к полотняной стенке шатра — усталость сегодняшнего дня давала о себе знать.

— А недавно видела воочию. Поняла, о чем говорят, — услышав это, кивнул, велел продолжать. Любопытно, что произвело на нее впечатление? — Когда была еще в Синьилае, слышала, что Царенат рассматривает нас лишь как рабов. Кто-то говорил, что правда, кто-то с пеной у рта доказывал, что все пропаганда и закоренелые враки…

Видимо, свои Вербицкие есть повсюду… Мицугу выдохнула.

— А потом сюда привезли людей. Одинаково худые, одинаково одетые, одинаково не понимающие, что происходит. На каждом бирка с номером — они тут были не узниками, нет. Инвентарем…

Кивнул. Шавы, серво… Успел насмотреться.

— И только люди. Ни одного орка, эльфа, феи… — девчонка покачала головой. — А потом привезли царенатцев. Гражданских, что спасали из их собственных домов. Они… представь, почти все из них не могли признать своего положения.

— Дрались до последнего? Не сдавались?

По ее лицу проскочила улыбка.

— А ты шутник… Если бы сопротивлялись, все как раз наоборот: истерили. Приказывали, велели, требовали. Словно, едва заслышав их голос, все должны были побросать ружья. Они не понимали, почему им не подчиняются, ведь всегда так было.

— Дай угадаю, как только вы не отреагировали на истерики, они разозлились? — мозг почему-то представлял вместо разрозненной толпы скандальную, крикливую бабищу. — А когда и это не произвело впечатления, начали угрожать?

Она повернулась ко мне, уставилась.

— У тебя здесь шпионские жучки, нет? Где еще поставил? В душевой, спальне, раздевалке?

Не сразу понял, что шутит. Вернул улыбку в ответ. Мицугу сжала колени вместе, зябко поежившись, обняла саму себя. Попытался положить ей руку на плечо, но она осторожно скинула, объяснилась.

— Не надо. Я весь день крутилась среди мертвяков. От меня плохо пахнет.

Настаивать не стал. Уверен, от меня самого разит не лучше.

— К ним выпускали Кьярру. Ну, ту девочку, что вы привезли…