— Последний раз — идешь? — спрашивает она, когда колонна возвращается от Братской могилы в центральном парке.

Упорно разглядываю фланирующую по аллее публику. Голос у меня как неверное пламя догорающего в руке факела:

— Я уже сказал. Нет.

— Я спрашиваю не для того, чтобы ты говорил «нет».

Приникла ко мне, но эта ее нежность вызывает лишь прилив решительности, даю выход своему ущемленному самолюбию:

— А я говорю «нет»! И нет вопросов!

Она отстраняется, шаг назад:

— Да ты, дяденька, философ!.. Не знаю, как с физикой, но великий стоик в тебе уже пробудился. Великий, весьма древний, почти дремучий. Учитель, вещай… Валяй, мудрствуй! Я уже записываю.

— Пиши: «Не должно посягать на личную свободу! Хочет человек — празднует, не хочет — не празднует!»

Игнатушка плетется рядышком и, благоразумно держа язык за зубами, выжидает свой час.

…После тостов, пения «Гаудеамуса» вступительное слово декана Филипова. Отметив успехи факультета за истекшее десятилетие, он пожелает всем «больших удач на ниве научной деятельности».

— Коллеги! После официальной части я хотел бы поделиться с вами радостной вестью. Один из авторитетнейших польских научных журналов опубликовал доклад, который наш коллега Антон Антонов представил на симпозиум по атомной физике в Варшаве. Предлагаю выпить за это — успех Антонова наш общий успех!

Рукоплескания. Филипов подходит к месту, где сидят Игнат с Миленой:

— Где же ваш Антон?

— Он… — начнет дочка, но вмешается Игнат:

— Он чересчур занят, чтобы удостаивать вниманием дорогие нашим сердцам праздники…

И Милена солжет во спасение:

— Ты не знаешь! К нему мама приехала… Я сама видела!

И Филипов улыбнется:

— Коли так… Мать дороже всего на свете.

Игнат, разумеется, нимало не обескуражен первой осечкой. Наяривая шейк (я, несмотря на отчаянные старания Милены, так его премудрости и не осилил), мой лучший друг не отстает от Милены:

— Слушай, твой отец уехал! Давай и мы слиняем!

— Еще не время! Да и куда?

— Ко мне.

Милена, выдержав свою фирменную паузу, отвернется в сторону, бросив вскользь:

— Два предательства за один вечер. Не много ли?

— Я… Предательство? Я… люблю тебя! Ты…

— Слышали, слышали. Ты уже сообщал.

— Не веришь…

— Ну почему! Меня и другие любят. Не уродка, не дура, с виду легко доступна, и ко всему — дочь того, кто повелевает судьбами бедных студентов… В общем, выгодная партия, как говаривала моя бабка.

— Антон не стоит твоего мизинца, подумай!

И Миленка, бросив гримасничать, скажет тихо, но гордо:

— Он не такой, как все! Он личность! Это вы мизинца его не стоите. Он пробьется и без меня, я ему верю. И люблю!

Я за столом, заваленным книгами. Лампа под самодельным абажуром высвечивает скромную библиотеку, богатый календарь, театральные афиши (Милена расстаралась!), над столом — скрещенные длиннющий зонт и сабля почтенного возраста (с барахолки).

За окнами — ночная София, догорает студенческий праздник. Перекинутые скамейки, урны. Молодежь гуляет. У костерка внизу греются, танцуют под отчаянные импровизации гитаристов, фальшивит тромбон. Кто-то одним духом взлетает по лестнице на мою затворническую мансарду, дверь (латанная остатками трухлявой бочки) — настежь. На пороге Миле-на, запыхавшаяся, счастливая.

Все как-то сразу стихло. Как в немом кино: я встаю, она порывисто бросается мне на шею, переворачивая настольную лампу.

Она целует мое лицо — спешно, страстно, а я стою как истукан. Эх, я должен показать характер!

— Погоди-погоди, да ты ли это? Я жду нападения разъяренной тигрицы…

— Ну и жди, дождешься! — Она бесконечно счастлива, смотрит влюбленно. — Я целую не тебя, дурачка, а Антона Антонова — светило мировой физики. Папа на вечере заявил, что «один авторитетный польский журнал опубликовал доклад, который наш коллега Антонов представил на симпозиум по атомной физике в Варшаве». А ты — тьфу! — зарылся как крот в свою темную нору! Свети, светило! Я тебя люблю!

Она целует меня. Давно я не был так искренне рад.

— Эх, у меня ведь только кофе и чай…

— Какой прогресс! Одевайся, идем к Игнату!

Только Игната не хватало! Но она выталкивает меня за дверь, мы целуемся, целуемся, и я согласен на все, не шотландское виски нашего друга, так второсортный лимонад.

— Кто? — несмело отзывается Игнат на долгий настойчивый стук Милены, она заговорщически глянув на меня, говорит томно:

— Это я, дорогой, Милена!

— Кто-о? — В голосе вечно самоуверенного хозяина страшное смущение. — Ах, Миленочка! Ты что хотела?..