Ошибка, Горанчев! Самая большая твоя ошибка! Потому что из всего на свете Динко больше всего ненавидит ложь. Сейчас он поднимется, перебросит ногу через скамью, медленно, очень медленно обойдет стол и остановится перед лжецом. Тот мгновенно выпрямится. Монтажник сгребет его своей огромной пятерней за лацканы и размеренно, медленно, как мальчишке, залепит ему две пощечины. Горанчев даже не пикнет, потому что действительно виноват. Динко отойдет от него и непонятно почему сорвет некролог, приклеенный на ближайшем дереве. Сомнет его в руке и бросит на землю. — Ты права, — скажет он мимоходом Верче и встанет напротив Яневой: — Я не хотел никого убивать… Но это я развинтил болты катушки рано утром, чтобы сорвать пуск и завалить идею главного инженера… Эта грязная скотина, — кивнул он в сторону Горанчева, — он мне накануне сказал, что единственный для нас выход — убрать отсюда инженера Петринского. Он намекнул мне о канатке и… Может быть, я и туп, но мне стало ясно, что нужно сделать. Он мне прямо сказал, что, если эксперимент с канаткой провалится, остальное уже его дело. Он собирался поехать в Софию, у него там свои люди… И когда все уже было готово, когда запустили канатку и первая секция двинулась, я вдруг увидел на железной раме Небебе… Я закричал, бросился останавливать механизм, но… Вот! Если б вы не приехали, я… это… я сам бы пришел в милицию… Я больше не могу… Вот так…

Большего ведь нам и не надо, правда, малышка? Теперь мы с тобой просто уедем, оставив притихший лагерь.

И все будет ясно… А что будет ясно? Окно гостиницы с решеткой… Я вернусь на трассу, и снова… Но кого-то уже не будет, для всех не будет, об этом станут говорить все реже и реже… Небебе! В конце концов все забудется, память удивительная вещь… И Небебе — тоже. Только когда-нибудь, может быть, когда будет с Эвелиной, он расскажет ей о молитве цыганки: «Да возвратит тебе аллах твою Небебе! Да сбежит она от своего мужа и придет к тебе! Да ниспошлет тебе аллах легкое сердце…»

Представив себе все, что могло бы случиться там, в горах, если бы Янева действительно существовала и если бы они с ней вдвоем съездили на поминки, он успокоился и снова заснул.

Его разбудил громкий стук в дверь. Это была администратор.

— Ваш знакомый ждет вас внизу. Я стучу к вам минут десять! Что ему сказать?

— Спускаюсь, сейчас спускаюсь! — ответил полусонный Васко и застеснялся оттого, что администратор поняла, как он провел ночь — не раздеваясь, не раскрыв постели. Он наскоро умылся, смочил и пригладил взъерошенный со сна чуб, махнул разок расческой и вышел.

О, чудо! Это был следователь!

— Знаете, я вчера отказал вам, — начал старик, поздоровавшись кивком головы, — а утром, когда подумал, — он вновь снял очки и стал протирать их, — решил поехать с вами на поминки, может, что и выйдет…

— Вы?

Если бы в эту минуту его гостиница с облезлыми ангелочками и черными решетками окон вдруг повернулась на курьих ножках, как избушка Бабы Яги, или если бы река потекла вверх по склону горы, Васко, пожалуй, удивился бы меньше.

— Да, — все так же спокойно произнес следователь и взял его под руку, как отец сына.

Только теперь Васко заметил «Москвич» на углу. Предложив ему сесть впереди, чтобы показывать дорогу, следователь устроился на заднем сиденье. Поехали.

А летнее солнце припекало вовсю. И лучи его были натянуты между деревьями, как струны гигантской арфы. И воздух звенел от неслышной музыки. И Васко стало казаться, что сквозь шум мотора он отчетливо слышит пение птиц. Сердце рвалось из груди… туда, наверх, к грешникам, к Эвелине…

Что было то ночное видение в номере гостиницы? Где ты сейчас, малышка, товарищ Янева! Неужто и в самом деле повторится ночная сцена?

Он улыбался, улыбался, не замечая изумленных взглядов, которые бросал на него время от времени шофер. И не решался оглянуться, чтобы посмотреть на старого следователя — дремлет ли он, спит ли? Или все так же старательно протирает свои очки?

Перевел Николай Лисовой.

Кирилл Топалов

КОМНАТНАЯ ТЕМПЕРАТУРА

I

Как ни странно, вокзальная суета и эта аэровокзальная, в частности, всегда настраивает меня на лирический лад. Охватывает, как в юности, тяга к путешествиям, мечты о дальних странах и загадочных красотах, реальный мир кажется серым и сирым. Лет семь-восемь назад я представлял свое будущее именно таким — красивым. До тридцати мы не допускаем и мысли, что впереди ждет что-то, кроме счастья, вольности, славы и любви. Но, перевалив на четвертый десяток, поневоле станешь скептиком. Посылки к доказательству? Первая: выясняется, что счастье — понятие в этом мире относительное. Ему (счастью) плевать, существуешь ли ты — некий «икс» или «игрек».

Вторая: твое будущее стало настоящим, а перемен — никаких.

От меня равно далеки большая наука, мир, слава и любовь, как в двадцать пять, так и в тридцать пять. Разница в том, что десять лет назад сам господь не разубедил бы меня, что это предназначено не мне. Ну конечно, всему виной гороскопы: сулили отличные данные, успехи и вообще радужные перспективы. Увы, большая наука и большая слава в немалой степени зависят от стечения обстоятельств. Можно быть Ньютоном в лет двадцать или до самой смерти физиком-середнячком. Мои источники познания мира — фильмы, журналы, командировки дней на пять, экскурсии… А моя «большая» любовь — Милена — должна вот-вот прилететь из Берлина. («Большая» в кавычках — не уверен, была ли это любовь?)