— Что ворон ловишь! — Длинный с грохотом сбросил сверху пустые ведра. — Неси цемент!

Малчо взял ведро, но не пошел за цементом, а пересек улицу и остановился перед железной оградой. На желтом шезлонге белела брошенная Маргаритой раскрытая книга.

— Если бы сильный бинокль, я и отсюда мог бы прочитать эту книгу, — прошептал про себя Малыш. Он еще постоял немного у ограды и пошел к бетономешалке.

Перевел Николай Лисовой.

Иван Джебаров

ВИНА

Тем вечером «гайка», облезавшая и коптившая не один десяток лет, гудела вовсю. В городке, где самую длинную улицу отшагаешь за полчаса, а все достопримечательности можно досконально изучить за одно утро, такие заведения всегда на виду и в чести у мужчин. Они сходятся в ресторанчик, и над каждым столиком гомон поднимается. Тут враз заспорят, там разбранятся на минуту-другую. Теперь понимаю: завернул я тогда в «гайку», чтобы избавиться от одиночества. Осень и та грудами своих золотых нагоняла на меня тоску. Я внушал себе: уже десятое, а Жанна из своего нескончаемого отпуска вернется восемнадцатого, однако проку никакого не было. В «гайку» я захаживал на кружку пива, но в тот раз не нашлось сил бежать из-под зависших над залом сетей табачного дыма. Мой приход кого-то озадачил, в несколько голосов отразилось удивление: «Хм, так-так», — а тут и Васил Женишок, поднявшись, громогласно позвал меня:

— Эй, инженер, поди садись сюда! Чего у стойки торчать!.. Да иди же!

Я жил в городке меньше четырех месяцев, ни с кем из сидевших в зале не знался, потому и принял приглашение Женишка.

Тот отхлебывал из стоявшей перед ним рюмки, прислушиваясь, как сзади пробирали за очередной проигрыш местную футбольную команду. Озабоченно цокнул языком:

— Такие дела, инженер! И эти вот! Как говорится, у нас только и надежды на их ноги, а пять голов пробегали! Так ты о прозвище моем спрашиваешь… как-то наша тетя Стойна, слышь…

Говорливый мужик он, среднего роста и возраста; в его пересказах, потешное прозвище ему навесили кумушки еще в молодые годы. Стойна, его жена, смышленая и статная в те времена девушка, чтобы проверить, правду ли передают о Женишковых «подвигах», а может, от чего другого, остановила раз его и шепчет: «Ночью моих не будет дома. Собаку привяжу. А ты уж решай…»

— Самолюбие, вишь ты, взыграло! Я и клюнул на эти сказки. Шасть через забор — собаки голос подали. Я назад, дак тут как тут и отец ее, и братья. А хозяйка из нее вышла будь здоров. Живем душа в душу!

Мне все едино, что ни рассказывай, я не перебиваю. Он, увлекшись, снова заводит про то же. Время еще есть, я приспускаю веки и мысленно отправляюсь к пустующим отелям Черноморского побережья. В одном из них — Жанна. Уже четырнадцать дней. Давали путевку на август — вернула. Кончился сентябрь — уехала. Почему? Вот и Васил недоумевает. «В октябре льет как из ведра, а то и снег повалит», — говорит и вспоминает несколько раз имя доктора Эмила Дасева рядом с именем Жанны. Это заставляет меня вернуться к действительности.

— Что? — Я ничего не понял. Он обижается, смекнул, что не слушаю, ворчит недовольно:

— Что, что… Думаю… Брешут бабы, Жанна твоя с доктором, а им веры не давай! Было времечко, я…

— С каким доктором?

— Парень, парень! — Женишок вздыхает сочувственно, его осеребренная шевелюра покачивается. — Коли с первой кружки пьян, грош тебе цена!

— Что за доктор? Что за сплетни?

— Дасев, будто не слыхал! Да нет его здесь. Он только-только в отпуск укатил. А бабы болтают, что…

Словно раскинули над залом еще сеть — гуще, плотнее, не вздохнуть, ныл рой невидимых дудок. С трудом пробиваясь сквозь вой, издалека приходит тихий голос Жанны:

— Мы увидимся с морем чуточку позже. Что поделаешь, сестер в поликлинике не хватает, в общем, меня попросили… Ты поедешь со мной, ведь так?

Она знала: я не смогу — и все-таки спрашивала, спрашивала. Пока не уверилась, что вправду не поеду. Пожала плечами: «Ничего, — говорит, — будущим летом». Дудки забирают еще круче, еще чуть — и у меня рванут барабанные перепонки. Тряхнул головой, писк пересыпается смехом. Кто-то в углу запевает, фальшивя.

— Так что они болтают? — переспрашиваю, но Женишок, сбросив меня со счетов как трезвого собеседника, завел спор с болельщиками, сидящими сзади.

— Чем футбольное поле носами пахать, трактор бы взяли… Что ж это, братцы?! Пять голов…

Пулей вылетаю на улицу, в ледяные объятия ветра. Мертвые листья слепо тычутся в ноги, постанывая при каждом шаге. Бреду куда глаза глядят. Стоп: гигантская свеча! Это ж уличный фонарь. Внезапность испуга загоняет меня за угол. Десяток шагов, и, распознав двери своей квартиры, останавливаюсь. На ступенях сидит моя хозяйка.