— Убей меня… враз убей… У меня нет смелости, милый. Мои старики переживут…

У меня храбрости было на целую роту. По пути домой я целовал Магдалену, мы шли, обнявшись, и она прижималась ко мне, как дитя, ищущее помощи и утешения, побитая морозом роза в моей руке. Смогу ли я вернуть ее к жизни? Спасу ли? Выхожу ли?

Храбрости было хоть отбавляй. При свете уличного фонаря мы прощались и не могли оторваться друг от друга.

— В «Космосе», да?

— В пять буду там.

— Не опаздывай.

— Не опоздаю.

И все не могли расстаться.

Под конец она вырвалась, заспешила и утонула во мраке входной двери. Я глядел ей вслед. Провожал глазами и после тронулся к дому, радостный, весело насвистывая. Луна серебрила деревья, и мой путь вел меня навстречу рассвету.

II

Наша свадьба была роскошна.

Двоюродный брат Магдалены предоставил нам свой белый «мерседес». Две переплетенные золотистые ленты и великолепная кукла красовались во главе шествия, которое двигалось под липами главной улицы в тот ветреный осенний день.

В загсе Магда наступила мне на ногу, но я не рассердился на нее, поскольку она меня предупредила, что так делают все.

Перед рестораном «Золотой якорь» нас встретили две полные тетечки. С двумя хрустальными бокалами, связанными белой лентой. Мендельсоновский марш грянул, и мы выпили на брудершафт, к удовольствию всех дальних родственников, прибывших из сел в своих пестрых одеждах.

Наша свадьба была роскошна.

В ресторане отправились обходить приглашенных, сначала со сладкой ракией, потом с дарами, и под конец Магда повела хоровод невесты. Сбросила свою фату, растрепалась, монисто из двадцатилевовых бумажек подпрыгивало на ее груди, как будто нитка тяжелых монет.

Я сидел за столом и смотрел на маленькую белую сумочку, распухшую и доверху набитую, в которую приглашенные, как бы между прочим, двумя перстами складывали деньги за сладкую ракию и за дары.

Я был отчаянно трезв.

Мать моя еле-еле поспевала в хвосте златочешуйчатого змея, который вился, извивался, кричал громогласно.

Мать была счастлива, что сын женился, что она могла оказать внимание гостям. Я не был счастлив, даже не был спокоен.

Тяжелое чувство охватило меня еще до того, как я начал принимать поздравления, как начал чокаться за здоровье, как начал целоваться под «горько». Попрошайничество было настолько явным, что всякого мало-мальски интеллигентного человека от такого зрелища кондрашка бы хватил, а человек, просто еще не потерявший стыда, каковым я считаю себя, почувствовал бы омерзение — до спазма в сердце, до боли в желудке, до кривой усмешки. Так и случилось со мной, оттого не влился в хоровод, а остался сидеть один перед столом, заставленным жарким, салатами, красным вином и шампанским. И едва сдерживался.

Мгновение спустя со мной случилось нечто ужасное, непоправимое, потому что появилась черная кошка. Она выскочила из-под скатерти и начала торжественно расхаживать по столу, опрокидывая тарелки и бутылки. Из одной ноздри кошки торчала сигара, через другую ноздрю пускала дым. Глаза ее были зеленые, а усы белые. Мне стало плохо, я приставил руки ко рту и побежал в уборную. По-видимому, лишь я один видел кошку, поскольку веселье продолжалось.

По пути домой, когда мы уселись на заднее сиденье «мерседеса», жена притянула меня к себе, поцеловала и, касаясь ласково язычком моего уха, тихо сказала:

— Дорогунчик, какое счастье!.. Мы покрыли все расходы.

Ее брат взглядом поймал нас в своем зеркальце, покрасневшее его, блестящее от пота и духоты лицо просияло, и он, повернувшись к нам вполоборота, ущипнул Магдалену правой рукой за щеку и сказал грубым голосом, пьяно пуская слюни: «Ну, сестричка, что воркуете шепотком». И после этого долго смеялся своей шутке невыносимым хриплым басом, поглядывая в зеркало, тряся головой, мигая и гогоча, но мы уже сидели далеко друг от друга на разных концах заднего сиденья. И ничего не сказали больше.

Дома Магдалена втолкнула меня в вонючий чуланчик, поскольку в других комнатах продолжался пир, закрыла дверь, поставила белую сумочку на мою детскую коляску, воткнула мне в руки лист бумаги и огрызок химического карандаша и произнесла: «Давай-ка сразу посчитаем доход». Она вынимала измятые купюры, расправляла их, складывала в пачки и сообщала мне цифру. Я записывал.

Столько денег сразу я не видел за всю свою жизнь.

— До чего ж мало собрали! — сказала она наконец. — Что это — три тыщонки? Совсем ничего.

— Разве это мало?

— Совсем ничего.

— Чего же ты хочешь?

— Ну, не будь дураком! — сказала она и резко толкнула меня в бок.

— Перестань! Давай выйдем. Гости заждались.

— Пусть подождут, — простодушно заявила Магдалена. — Какие у них дела!

— А у нас какие дела в этом вонючем чулане?

— Нужно решить, что будем делать с деньгами.

— Мы их зароем во дворе, — попытался пошутить я, не выдержав.

— Не желаю, чтобы в один прекрасный день наш ребенок был хуже других.