Она схватила его ладонь и прижала к своей груди.

— Заткнись! — буркнул он, вырывая свою ладонь. Резко сдвинул стул в сторону, и развалился, положив ногу на ногу. — Ты чего там себе придумала? Свадебку с белым платьем, сопливых спиногрызов? Совсем охренела? Нет и не было никаких «мы». Я просто позабавился, хорошо провел время. Просто присунуть захотелось наивной дурочке.

У девушки в момент посерело лицо, сделавшись жутко безжизненным, отталкивающим. Казалось, в это мгновение вся жизнь из нее ушла. Девичий взгляд окончательно потух, руки плетьми упали вдоль тела. Почти смертельный удар.

— Успокоилась? Вот и славно. А теперь слушай меня очень внимательно, — парень удовлетворенно хмыкнул. Доволен, что удалось избежать истерики. — Мозги у тебя вроде есть, поэтому, надеюсь, не придется повторять несколько раз. Хотя… с такими сиськами мозги и не больно нужны.

Его взгляд засалился, когда опустился на ее грудь. Та, стянутая белоснежной блузкой, и, правда, выглядела весьма соблазнительно.

— В ту ночь, когда ты выпила лишнего, я сделал много разных фотографий. В черных чулках и кружевных трусиках ты так живописно развалилась в постели, что фотографии вышли особенно четкими. Каждый твой волосик можно разглядеть. Я очень постарался, — его голос стал тише и загадочнее, словно речь шла о какой-то тайне. — Понимаешь, что будет, если все это окажется у какого-нибудь репортера?

Девушка смотрела на него остекленевшими, мертвыми глазами. Казалась куклой, сделанной искусным мастером так, что можно было спутать с живым человеком.

— Я расскажу, что будет, — видя ее состояние, парень, похоже, решил все «разжевать». — Фотографии, конечно, же никто не будет публиковать в газете. Репортеры не дураки, чтобы делать такое. Ведь, ты дочурка самого Инокентия Петровича Ванникова, министра торговли и благосостояния империи. Но они точно не будут держать язык за зубами. Уверен, уже к вечеру вся столица будет знать, что было на тех фотографиях. А вот потом начнется самое интересное… Твое имя будут склонять на каждом углу. Торговки на улицах станут плеваться при виде теба. А знаешь, что случиться с твоей семьей? Батюшка твоей сразу же лишиться министерского поста. Его выкинут со свистом оттуда. И хорошо, если пенсию сохранят. Я не удивлюсь, если после этого он не наложит на…

Он едва не заглядывал ей в лицо, ловя каждую эмоцию или даже намек не нее. Ни в коем случае нельзя было перегнуть палку. Кто знает, что тогда она выкинет? Может побежит жаловать отцу, а может и прыгнет с моста в реку. Поэтому парень боялся упустить тот самый момент, когда из нее «можно будет вить веревки».

— Но всего этого может и не произойти.

Нужный момент настал. Напряжение достигло наивысшей точки, после которой станет лишь хуже. И сейчас жертве следовало дать надежду. Как говориться, показать ту самую пресловутую морковку-наживку. Ей следовало дать понять, что все еще можно исправить, что не все потеряно. Страшно эффективный психологический прием, особенно для того, кто прекрасно умел манипулировать людьми.

— И это зависит только от тебя. Понимаешь меня? От тебя нужно лишь небольшая услуга, совсем ничего особенного.

В ее глазах начала снова появляться осмысленность, чего он сразу же приметил. И, удовлетворенно хмыкнув, продолжил.

— Нужно разыграть простенький спектакль для одного наглеца. Хочу его поставить на то самое место, где он и должен быть, — лицо парня исказила гримаса. Похоже, этот самый наглец изрядно насолил ему. — Сделаешь то, что от тебя требуется, и получишь свои фотографии. После этого все станет прежним. Понимаешь меня? Все станет так, как и было. Ты все это забудешь, как страшный сон.

Та заторможено кивнула. Конечно, она сделает. У нее просто другого выхода не остается. Ведь, нет ничего важнее семьи. Ради них она сделает все, что ей скажут.

Рафи вышел из дома и, едва ступив со ступеньки, замер на месте.Улица встретила его удивительной свежестью только-только прошедшего дождя и сладким ароматом липового цвета. Хотелось вдохнуть еще глубже, чтобы пропитаться этой сладостью с головы до ног.

— Ле-е-е-пота, — с чувством протянул он, задирая голову кнебу. — Как есть красотища!

Прямо над улицей висела яркая радуга, одним концом упиравшаяся в золотые купола Свято-Предтеченской церкви, а другим — в сверкающий шпиль морского адмиралтейства. Воздух был неимоверно чист, прозрачен, оттого и казалось, что, протянув руку, с легкостью достанешь до этого радужного моста.

Не сдержав порыва, Рафи разбежался и высоко подпрыгнул, словно, и правда, попытался достать до радуги. Естественно, не получилось, но это его совсем не опечалило, а напротив, заставило рассмеяться.

— Черт, как же хорошо-то!

Его охватило ощущение тихого беспричинного счастья, для которого не требовалась особая причина. Так свойственное детям, оно поднималось откуда-то изнутри, заставляя радоваться самым обычным вещам: прыгающим по лужам воробьям, сидевшему на заборе лохматому уличному коту, случайно найденному в кармане сладкому леденцу. Рот то и дело сам собой расплывался в улыбке, заставляя идущих на встречу прохожих отвечать такой же улыбкой или даже смехом.

— Какой отличный день! — с широкой улыбкой на лице Рафи шутливо поклонился двум симпатичным гимназисткам, спешащим на занятия. Две очаровательные светлые головки с косичками тут же независимо вскинули подбородки, но через мгновение весело прыснули в ответ. — И вам, госпожа, отличного дня! — поймавший кураж, парень уже кланялся степенной даме с кружевным зонтиком и крошечной болонкой на руках. — И песику тоже…