Татев сбежал. Обдумывая этот факт, я пришел к выводу, что и к лучшему. Еще не хватало предательства во время сражения.

Теперь предстояло еще больше работы. Оставлять подразделения в том виде, что теперь есть, я не хотел. У меня уже складывается некоторый кадровый запас, которым я считаю десятников из стрелецкого полка Пузикова. Вот их и буду пробовать на вакантные должности некоторых сбежавших стрелецких сотников, в то время как иных сотников, из бывших шереметевских, поставлю на сотни к сборному люду, что пришли в Тулу биться за меня, но не в составе казаков или боярских детей и дворян, но сами по себе.

Большая реорганизация потребует немало времени даже при очевидной спешке, но без этого я не видел своего войска вовсе. Не должно быть деления на автономные сотни с собственным командиром и особенным видением политической составляющей. Не получится создать единый организм, но максимально перетасовать стрельцов и дворян нужно, в надежде, что удастся во время перехода поработать над боевым слаживанием.

Пора бы ускориться и выдвигаться к Москве. Две победы над войсками Шуйского заставят моего противника нервничать и принимать быстрые решения. Помниться из послезнания, что армии, которые противостояли друг другу во время восстания Болотникова , были до сорока тысяч человек с каждой стороны. У меня сейчас чуть более шести тысяч воинов. И тут два варианта: первый, быстрым маршем идти на Москву, надеясь взять столицу сходу и при растерянности противников; второй путь, — это подготовится и работать системно, перенаправляя на себя налоги, принимая людей во служение, понемногу щипать противника.

Я выбираю второй вариант. Нельзя недооценивать врага. Нахрапом взять Москву вряд ли удастся, а подставиться легко. Василий Иванович Шуйский смог и в иной истории взять власть и удержать ее до начала прямой войны с Польшей, так что и сейчас у него могло все сложиться. Но не сложится. Иначе зачем я здесь?

Глава 11

Москва

15 июня 1606 года

— Истину говорю вам, люди! Два Димитрия объявилось. Один войско стрелецкое, да дворянское собирает, иной ляхов призвал и казаков разных и сечевых и донцов, всяких, — вещала Колотуша.

— Как быть то может, что два Димитрия? — спросил уже почти что тринадцатилетний Матвей сын Авсея.

— Так, ведомо то, что один с них лжец и только личину государя одел! — отвечала Ульяна-Колотуша.

— Грех то какой! — сказала Марья, мать Матвея и получила неодобрительный взгляд от своего быстро повзрослевшего сына.

Матвей, как погиб его отец, стал истинным главой большой семьи. Откуда только все берется? Сам стал выделывать кожу, — как говорили люди, еще немного поднатореет и не хуже отца своего станет, — додумался не продавать мастерскую, что досталась ему от погибшего крестного отца, а сдал ее в аренду, по сути, наняв одного из подмастерьев-обувников. Теперь большая семья с матерью, Матвеем и еще четырьмя сестрами, жила не то, чтобы сыто, но не голодала, точно, — даже в условиях, когда в Москве подорожал хлеб.

— Так что ж будет, коли они к Москве подойдут? Раздор , — и снова кровь прольётся? — задал риторический вопрос Митька, рукастый парень пятнадцати лет, бывший у всех на подхвате.

Митька сирота и не боялся никакой работы. Не просил милостыни, но всегда отрабатывал свой хлеб. То крышу подлатать, то забор поправить, мог и на Варварке какому купчине товар поднести, даже за лавкой проследить. Все умел, но ни к какому ремесленнику выучеником так и не прибился. Стар был для ученика, а до подмастерья и первого помощника дорасти нужно. И статный парень был, девки как его видели, томно вздыхали и неизменно получали от родителя «дура, девка, он тебе не пара». Вместе с тем, парня уважали и за то, что при своих статях и прыткости он никогда не помышлял идти в тати.

— А , может , и поверить царю-Шуйскому, что мертв Димитрий Иоаннович? — поддержал спонтанное собрание Ермолай, который некогда участвовал в штурмах домов литвинов и ляхов, но Бог сберег и он выжил.

— Сказывали люди из Серпухова, что видели Димитрия и рябые власы его и отметины на лике. И вот еще… — тон Колотуши стал заговорщицким.

Ульяна достала лист бумаги, исписанной с двух сторон.

— Не томи, Уля! — сказала Марья, вновь получая осуждающий взгляд от сына.

Дома будет разговор и сын, как старший мужчина в роду, укажет матери на неподобающее поведение. Марья могла бы и откреститься от претензий сына, но она сама назвала его головой в семье.

Но была у Марьи и своя бабья тайна, которую знать Матвею ну никак нельзя. Ей уже намекал стрелецкий десятник Никифор-вдовец, что женщина ему была и ранее люба, но пока она была мужней, он избегал встреч. Нынче же готов принять и ее и детей. Выйти замуж за стрелецкого десятника — это хорошая партия. Тут и жалование есть и защита, что ни у каждой бабы будет, да и лавка у Никифора имеется, он еще и торгует всяким разным, порой и солью.

Марья корила себя за крамольные мысли, еще не выждав траур даже в сорок дней, не то, чтобы год. Но что поделать, коли бабе без мужика сложно, она как в Диком поле одна и только и ждет татарского набега. А женщиной Марья была красивой и ликом , и статями, мужики смотрели на нее, одетую даже в бесформенный сарафан, словно кот на печенку.

— Встанем и не пустим никого в Москву. Люд московский силен, коли требуется, любого проучит, — горделиво заявил Ермолай.

— Давай прочту грамоту сию! — перебила Колотуша начавшееся уверение от всех мужиков, что они еще о-го-го и любого покарают.