Вика не выдержала и задала тот вопрос, который ее мучал после беседы с Владом:

– А смерть медсестры? Сопутствующие потери? Так в кино говорят?

– Какая смерть? – искренне удивилась Белка. – Белый ее просто вырубил нокаутом. Максимум легкий сотряс. Голова поболит и все. Она даже не поняла, что произошло, и наверняка решила, что просто упала в обморок.

Вика с облегчением вздохнула и упрямо топнула ногой:

– Все равно ты одна не пойдешь.

А сама в это время думала: откуда в ней столько смелости? Ей-то на кой этот телефон и блогер? Неужели она стала настолько ответственной, что ради девицы, с которой знакома-то меньше пары недель, будет так рисковать своей задницей?

– Каждую вылазку мы тащим обратно кого-то в бесчувственном состоянии. Мне кажется, что одной было бы в сто раз проще, – возразила Белка.

– А если в этот раз это будешь ты?

Белка внимательно на нее посмотрела:

– Ну хорошо. Пойдем вдвоем.

Она повернулась к Тайре.

Та подняла руки, словно защищаясь:

– Неее, ребят. Я в такие штуки не играю. Про вас я никому не скажу, не бойтесь. Но и сама в таких аферах участвовать не буду.

Белка кивнула:

– Хорошо. Тогда расходимся. Вик, я тебя найду ближе к вечеру.

Вика кивнула, чувствуя, как по позвоночнику уже ползут липкие мурашки предчувствия, что все, как обычно, пойдет не так, как планируется. И в этот раз им так легко уже не выкрутиться.

Анна оглянулась: не видит ли кто, но в коридоре было пусто. Тогда она приоткрыла дверь и быстро юркнула в кабинет.

Школа была рассчитала явно на намного большее число учеников: классов было столько, что большая часть из них вообще не использовалась. Она когда-то чисто из любопытства заглянула в те кабинеты, куда они никогда не заходили, и нашла это чудесное место. Вообще-то, скорее всего, это был класс для занятий химией или для каких-то лабораторных работ. Все парты имели керамическую поверхность с мини-раковинами с краниками.

Но самым замечательным было то, что за цифровой доской и учительским местом располагалась дверка в лабораторную: туда, где должны были храниться реактивы и прочее. Конечно, сейчас там ничего такого не хранилось. Только пустые пыльные полки, которые навевали мрачные ассоциации на апокалипсические фильмы.

Главная ценность этой каморки заключалась в двух вещах: слишком большое для такой площади помещения окно, дававшее изумительное равномерное освещение, а также то, что ключ от двери кто-то неосмотрительно оставил в замке. Анна забрала его и получила в свое распоряжение отличную мастерскую художника, в которую больше никто не мог проникнуть. Одноклассники и так были не особо любопытны и почему-то активно по школе не шастали. Их настолько запугали правилами и показательной поркой, что все были шелковыми и послушными и гоняли истерики, сидя по номерам и кучкуясь в беседках в парке, а не лазали по запертым помещениям.

Анна же облазила почти все питерские крыши в центре, так что первым делом хорошенько изучила школу. Чердак, например, тут был совсем неинтересным. Кроме нескольких картонных коробок там больше ничего не было. Зато эти картонки пригодились в каморке лаборанта, которую она теперь про себя называла «мастерская». Если прикрепить их вертикально к перекладинам полок, то получится неплохой мольберт. Жаль только смысла в нем особо не было.

При заезде в Даксфорд у нее отняли все для рисования, и этот факт больше всего выбешивал. Единственное, что Анне оставили, так это отдельно лежащую беличью кисть, которую, небось, по неграмотности, приняли за макияжную.

Одна-единственная кисть и ни одной краски.

Анна привыкла выплескивать на холст или бумагу свое настроение: страхи, радости, проблемы и победы. Это была ее личная психотерапия. Когда администрация отняла возможность рисовать, то словно вытащила часть ее души. Осталась звенящая пустота, которую теперь эмоции наполняли и даже переполняли. Анне казалось, что ее рано или поздно разорвет изнутри. Она лопнет, как гелиевый шарик, который поднялся слишком высоко, – в те слои атмосферы, где давление очень мало и газ изнутри раздует его настолько, что резиновая оболочка не выдержит.

Ей когда-то рассказали, какой конец ждет большинство шариков, что улетают в высоту, когда их выпускают детские ладошки. Это так впечатлило Анну, что каждый раз, когда шар вырывался из ее рук, она ощущала себя убийцей.

А теперь она сама стала шариком, у которого отняли выпускной клапан для сброса давления, а насос отключить забыли.

В школе было запрещено любое творчество, и рисование особенно. Странно, но вообще, что в этом заведении было нормального? В любом случае, найти тут краски было чем-то из разряда фантастики.

Так что найти себе мастерскую и соорудить мольберт – это только половина дела. Нужно еще как-то получить материалы, чтобы написать картину.

Конечно, у нее были ручки и простой карандаш. Это отнять не посмели. Но графика не была коньком Анны. Как упражнение для тренировки – да. Но эмоции можно было выплеснуть только в цвете. Пастель, масло и даже цветные карандаши – подошло бы что угодно. Что-нибудь отличное от черного грифеля и синих чернил.

А у нее была только кисть.

Тогда у нее и родилась мысль: может быть, она почувствует облегчение, если напишет картину в голове?