Он нажал кнопку на селекторе. Сразу же открылась дверь в соседнюю комнату, и молодой сотрудник в белом халате вкатил тележку с кофейником и всем, к нему прилагающимся. Молча поклонился и вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Коркин, наливая кофе в чашки, украдкой бросил на Злобина взгляд. И тихо рассмеялся.

— Книжку мою вы, Андрей Ильич не читали, но представление имеете. Сценка с сотрудником имеется в книжке. Кто читал, обычно напрягаются. Как же! Серый Кардинал, запустивший щупальца в подкорку власть имущих, его молчащие, как монахи, лаборанты и «псы господни» с офтальмологическими крючками где-то поблизости. Впечатляет, согласитесь?!

Злобин пожал плечами.

— А я думаю, что вы слизнули образ главного героя с Арамиса. У него тоже был слуга-молчун, а благородный Арамис якшался с Орденом сердца Иисусова.

Николай Сергеевич вскинул голову.

— В точку! Именно на цепочку подсознательных образов мы и пытались воздействовать. Понимаете, ни одно действие, ни один акт, не должен повисать в воздухе. Чем больше «зацепок» в подсознании вы используете, тем более эффективней воздействие. При правильном подборе цепочки подсознательных образов-«зацепок» вы просто не сможете противостоять воздействию. Что в идеале выражается в том, что вы даже не почувствуете самого воздействия.

Он придвинул чашку к Злобину.

— Давайте, сразу «зацепимся» за что-то конкретное. — Злобин пригубил кофе. Он оказался густым, горячим и горьким. — Какой поток подсознательных образов вызывает у вас название концерна «Союз-Атлант»?

Реакция Николая Сергеевича была ожидаемой — тщательно контролируемое удивление.

Он откинулся на спинку кресла, помял подбородок, с неприкрытым профессиональным интересом разглядывая Злобина.

— Это официальная встреча? — спросил он.

— Это беседа двух профессионалов, Николай Сергеевич. Мы с вами в некотором роде соратники. Кто не дошёл до вас, получает полный катарсис [29] у меня в кабинете. Кстати, как вы относитесь к своим клиентам?

— М-м-м. Как к больным, развращенным неправильным воспитанием детям, дорвавшихся до рычагов управления страной.

— А я — как к особо опасным врагам рода человеческого.

Николай Сергеевич тонко улыбнулся.

— Мне непозволительно до такой степени заострять формулировки.

— Иначе вы начнёте глазки пациентам выдавливать?

Коркин рассмеялся.

— А зацепило, да, Андрей Ильич? Шикарный образ! Не оскоплённый, а ослеплённый преступник! Преступление и вечное, прижизненное покаяние — это же так мило русской душе. Вспомните Достоевского. От себя скажу, если бы писанину этого невропата не преподавали в школе, нам бы пришлось весьма и весьма тяжко. Для купирования русского беспредела Достоевский сделал не меньше, чем Иисус. Благодаря Достоевскому у нас душа преступника вечно мечется между тягой к безнаказанности, что я называю безбожием, и покаянием, что я считаю подсознательным мазохистским комплексом. Совесть — это проявление садо-мазохистского комплекса. Спорить будете?

— Чтобы убедиться, что мы разные по происхождению, воспитанию и образованию люди? Напрасная трата времени.

Коркин не стал скрывать своего удовольствия от ответа Злобина.

— В точку! С точки зрения моей науки в истории действуют не индивидуумы, а пси-матрицы. — Он пошевелил в воздухе пальцами. — Понимаете, пси-матрица есть некая константа, как клетка. Раз сформировавшись, она проживает собственную жизнь, взаимодействуя с окружающей средой и другими пси-матрицами. О чем конкретно спорил Сократ с Платоном, не суть важно. Я вижу только взаимодействие пси-матрицы «Сократ» с пси-матрицей «Платон». И ничего более! Только перетекание, взаимообмен или вампирическое поглощение психической энергии.

Злобин сделал последний глоток из крохотной чашечки, поставил её на блюдце и покачал головой.

— Увы, Николай Сергеевич, моя пси-матрица не столь развита, как ваша. Я все ещё вижу в преступнике человека, а не голый мотив и набор психических отклонений.

— Просто вы не научились отделять форму от содержания.

— Как только сподоблюсь, подам рапорт об отставке, — отбил подачу Злобин.

Николай Сергеевич удовлетворённо кивнул.

— Вы ещё человек, Андрей Ильич. Хотя, по некоторым признакам я улавливаю в вас нечто большее, чем человеческое.

— На здоровье. — Злобин развернул на коленях папочку. — В материалах, изъятых нами по уголовному делу, возбуждённому по факту смерти господина Матоянца, мелькает термин «психофашизм» и «антипсихофашизм». Такие же термины употребляются в вашей книге. Это случайно?

Николай Сергеевич сложил ладони лодочкой, медленно потёр кончики пальцев. Глаза впились в переносье Злобина.

— Ничего случайного. Моя книга — эксперимент по сканированию коллективного сознания. Мы хотели собрать статистически значимый результат для своих чисто научных изысканий. Глеб Лобов по заданию Матоянца искал прикладные и эффективные методики воздействия на социум. Частично, они описаны в нашей литературной поделке.

— А более подробно в трудах Тавистокского института?

— Браво! — обронил Коркин. — Домашнее задание вы выполнили на «отлично».

— Лесть — это приём зондажа?

— Естественно, — с саркастической улыбочкой ответил Коркин. — Но на вас она, увы, не действует. Что касается «психофашизма», то это мой термин, обобщающий все методы Тавистока. Например, пенсионная реформа на новогодние праздники — это классический «шок будущего». Акт психофашизма, направленный на подавление воли и «жажды жизни» у наиболее незащищённой части населения. Надо быть особо расчётливым садистом, чтобы ударить акцией тогда, когда люди измочалены поиском средств для достойной встречи праздника. Единственного подлинно семейного праздника, заметьте! Праздника надежды, если хотите. А тут им — раз! — Коркин резко хлопнул в ладоши. — И бастовать-то холодно и некому. Все оливье под водочку жрут по норам. Так и прокатило. Бросили в виде откупного компенсацию за проезд в автобусе. Народ и утёрся.