XVI

Для Честюниной наступило ужасное время, ужасное в буквальном смысле этого слова. Каждое утро, когда она вставала с постели, её охватывал страх. Да, она теперь боялась подойти к своему окну и поднять штору, потому что каждое утро повторялась одна и та же картина: напротив по аллее шагал, как часовой, мужчина в черной шляпе... Потом он садился на скамейку, закуривал папиросу и так ждал неизвестно чего целые часы. Она начинала ненавидеть этого сумасшедшего, который давно обратил на себя внимание дачных дворников и каждую минуту мог её скомпрометировать. Получалось уже формальное преследование. Несомненно, этот человек был сумасшедший, и Честюнина не решалась выйти даже в парк, чтобы не встретиться с ним. Теперь она больше уже не могла его видеть и при встрече убежала бы, как курица. Она презирала себя за это преступное малодушие и всё-таки продолжала бояться. Такая пытка продолжалась почти целую неделю. Как на зло, Катя совсем пропала, а сейчас Честюнина нуждалась именно в её помощи. Когда Катя наконец явилась, она её почти не узнала -- это была какая-то виноватая, жалкая, несчастная. Анохин первые дни спрашивал про неё, а потом велел убрать со стола её прибор. -- Катя, что ты делаешь? Где ты пропадала столько времени? Катя бессильно опустилась на стул и заплакала. -- Катя, что с тобой?.. -- Маня, милая... Что отец? -- Наивный вопрос... Я замучилась с ним. Самое нехорошее то, что он ни слова не говорит о тебе в последние дни и даже велел убрать со стола твой прибор. Катя неожиданно бросилась перед ней на колени и трагическим тоном проговорила: -- Маня, милая, родная, спаси меня!.. Ты одна только можешь меня спасти... Умоляю всем святым для тебя. Я тебя спасала, и ты меня спаси... Я пришла в этот дом в последний раз, и мне тяжело уйти из него выгнанной навсегда. -- Что же я могу сделать? -- Иди сейчас к отцу и скажи ему, что я выхожу замуж... Да... Сейчас же. Впрочем, нет, необходимо подготовить старика. Он на службу поедет только в двенадцать, а сейчас десять -- значит, в нашем распоряжении целых два часа, а это больше вечности. Да? Ты сделаешь это? Ах, как мне страшно... Катя опять зарыдала, закрыв лицо руками. -- Я не могу...-- нерешительно проговорила Честюнина.-- Это убьет дядю... Я подозреваю, что ты выходишь замуж за актера. -- Не за актера, а за артиста. Помнишь, молодой человек в цилиндре? -- Бурцев? -- Ах, совсем не Бурцев... У него три фамилии: на сцене он Романов, по отцу Зазер, а по матери Брылкин. -- Которая же настоящая фамилия? -- Все настоящие... Впрочем, это всё равно. Двойная фамилия теперь в моде, и я буду madame Романова-Зазер. А Брылкиной не хочу быть... Брылкины торгуют в табачных лавочках, служат кондукторами в конке... Свадьба у нас через неделю. Будут всё свои. Посаженой матерью я уже пригласила Парасковею Пятницу. Мы у ней уже наняли себе комнату, знаешь, ту самую, в которой жил тот... ну, лохматый твой... да. А какая это чудная женщина, Маня... Она сама предлагала мне съездить в Павловск и объясниться с отцом. Она одна только в целом свете понимает меня... А главное, Манюрочка, нужно всё устроить до возвращения мамы. Она всё может расстроить... будет проклинать... падать в обмороки. Если бы еще был Эжен, я подкупила бы его. Помнишь, у меня есть браслет с сапфиром -- я его заложила бы и все бы деньги отдала Эжену. Он беспутный, но, в сущности, добрый мальчик и вполне бы понял меня... Знаешь, кого я встретила сейчас на вокзале? Ну, этот твой ботаник... Настоящее чучело в очках и чучелка при нем. Табло... Зачем только такие люди на белом свете живут!.. Послушай, ты, может быть, обижаешься, что я не пригласила тебя в посаженые матери?.. Что было тут говорить? Один сумасшедший ходит по аллее, а другой здесь, рядом. Честюнина взяла Катю за руку, подвела к окну и сказала: -- Видишь вон того господина, который вышагивает по аллее? Он так же неизлечимо поврежденный, как и ты... Я думаю, что вы лучше всего сговоритесь и поймете друг друга. Помнишь письмо с канцелярским почерком? Так вот это и есть его таинственный автор... Поняла? Он меня уже целую неделю выдерживает в осадном положении. Так пойдешь и скажешь ему, что это нехорошо и что я решительно не желаю его еидеть. Поняла? -- Значит, развязка романа с канцелярским почерком? -- Полная... -- О, я с удовольствием его разделаю... Не беспокойся, в другой раз не придет. Наши дворники бог знает что могут подумать. Нет, это нахальство... Итак, я его спроважу, а ты переговори с отцом. Я тебя буду ждать здесь... Вот лягу на кровать, закрою голову подушкой и буду ждать своего смертного приговора. Ах, как страшно... Зачем я родилась на свет? Зачем не умерла в раннем детстве? Василий Васильич сидел у себя в кабинете и что-то писал. Около него на стуле лежал портфель, туго набитый деловыми бумагами. Честюнина вошла, поздоровалась и проговорила: -- Приехала Катя... -- А... Он с тревогой посмотрел на неё и по её лицу угадал всё. Она видела, как у старика тряслись руки и как он машинально засовывал расходную книгу в свой портфель. -- Ты меня пришла подготовить?.. Да?.. О, не нужно, ничего не нужно -- я давно уже подготовился ко всему. Честюнина, сбиваясь и подбирая слова, объяснила, в чем дело. Василий Васильевич выслушал её молча, застегнул свой летний пиджак и проговорил: -- Что же, отлично... Я знаю её характер. Может быть, она думает, что я сделаюсь антрепренером? Старик захохотал, поднялся и схватил себя за голову. -- Я этого ожидал... Ради бога, не называй его имени. Я не хочу слышать, как фамилия моего позора, моего несчастья, моего отцовского горя... -- Если бы вы сами переговорили с ней, дядя... -- Не могу!.. Маша, ведь я не понимаю, что такое ты говорила сейчас... Нет, не понимаю... -- Она ждет ответа. -- Ответа?.. Скажи ей, как говорит Маргарита Готье: ответа не будет. Через неделю свадьба? И я отдам свою родную дочь на позор гаерам, клоунам, балаганщикам?! Ха-ха... Ответа не будет, Маша. Так и скажи этой сумасшедшей. Катя выслушала свой смертный приговор с побелевшим лицом и осталась им недовольна. Она ожидала протеста в совершенно другой форме. -- Я его заставлю дать ответ...-- проговорила она решительно.-- Да, заставлю, так и передай ему. Он меня сам заставляет это сделать... У неё тряслись губы от волнения. Потом она подошла к Честюниной, наклонила голову и серьезно проговорила: -- Перекрести меня, Маня... Честюнина крепко ее расцеловала и расплакалась. В этой Кате всегда было что-то трагическое, несмотря на все её буффонады и заразительное веселье. Она сейчас не пробовала её даже уговаривать, потому что это било совершенно бесполезно. Разве можно уговорить сумасшедшего человека?.. Катя простилась самым трогательным образом и быстро вышла. В её манерах уже появилось что-то театральное, что никак не вязалось с серьезностью переживаемого момента. Катя вышла на улицу с решительным видом, потом быстро пошла к вокзалу, но по дороге вспомнила о поручении сестры и вернулась в аллею. Она подошла к нему и проговорила: -- Андрей Ильич Нестеров?... Очень рада познакомиться... Нам по пути на вокзал, и вы будете любезны, проводите меня. Я -- сестра Мани... Честюнина видела из своего окна, как он покорно шел за Катей. Потом она остановилась и заставила его предложить руку. Никто бы не подумал, что эта улыбавшаяся красивая девушка навсегда оставляла родное гнездо и свою решимость скрывала под самой беспечной болтовней, как птичка прячет свои яйца в соломе. -- Вам необходимо переменить климат, господин Нестеров,-- болтала Катя, распуская зонт.-- Я думаю сделать то же самое... Через день Честюнина получила письмо от Андрея. Он писал, что уезжает домой и что сейчас плохо отдает себе отчет в своих собственных мыслях... "Простите безумца,-- писал он.-- Каждый сходит с ума по-своему... Вы были со мной более чем жестоки, и я ненавижу себя за то, что не могу даже рассердиться на вас. Уношу с собой вечную память о милой девушке, которой желаю счастья, много счастья... Я держал себя позорно -- сознаюсь, но нельзя требовать от человека хороших манер, когда его жгут на медленном огне. Кстати, какая милая девушка ваша сестра... Передайте ей мой сердечный привет и скажите, что, если она когда-нибудь будет нуждаться в братской руке -- я к её услугам. Это немножко высокопарно, но в моем положении извинительно. Пишу и не могу кончить письма, потому что в конце концов я всё-таки должен понимать, что люблю вас и всегда буду любить... Я даже не претендую на простую дружбу, а умоляю оставить мне самую маленькую надежду -- нет, не надежду, а право думать о вас, хорошо думать... Преданный вам Андрей Нестеров".

I

– - Крюков, это подло!-- высокой нотой выкрикивала Парасковея Пятница, вся красная от волнения.-- Да, подло, гадко, отвратительно, гнусно... -- Вы в этом убеждены, Парасковья Игнатьевна?
– - спокойно спрашивал Крюков, ероша начинавшуюся белокурую бородку. -- И вы еще спрашиваете?.. Где я?.. Парасковея Пятница сделала трагический жест и вызывающе посмотрела на стену с фотографиями, точно призывала их быть немыми свидетелями совершаемой Крюковым подлости. -- Человек, который поступает подло, называется подлецом,-- рассуждал Крюков невозмутимо.-- А так как вы прибавили еще слово: "гнусно" и так как, насколько я понял, всё это относится к моей особе, то в результате выходит, что я -- гнусный подлец... Так? -- Я этого не говорила. Это вы сами придумываете... -- Нет, позвольте, Парасковья Игнатьевна. Будемте немного последовательными и допустим, что это действительно так. Как видите, я даже не обижаюсь. Но меня удивляет следующее: как вы решаетесь иметь дело с подобными людьми? Прибавьте, что все негодяи убеждены, что они порядочные люди, и это происходит по той простой причине, что они лишены возможности взглянуть на самих себя со стороны. Это даже извиняет их до некоторой степени. Но совсем другое дело, когда порядочный человек связывается с заведомым негодяем и делается даже хуже его, потому что не может оправдываться даже спасительным неведением. Повторяю: мне от души вас жаль, Парасковья Игнатьевна. -- С вами совершенно нельзя говорить серьезно, Крюков. Вы вечно балаганите, и из вас никогда-никогда не выработается мыслящий реалист. У нас в Казани был точно такой случай, и тогда Иван Михайлыч, мой муж, сказал прямо: "Полина, я это устрою...". Он не любил имя Парасковья и называл меня Полиной. И действительно устроил... Дело едва не дошло до дуэли. -- Согласитесь, что я не виноват, что не живу в Казани и не достиг совершенств вашего мужа... Разговор происходил осенью, на другой день, как только Крюков вернулся с летних каникул. Он загорел и заметно возмужал благодаря пробивавшейся бородке и усикам. Парасковея Пятница нашла его красавцем, зазвала его в свою комнату пить кофе и неожиданно поставила в самое неловкое положение. Крюков отшучивался, пока мог, а потом проговорил умоляющим тоном: -- Ведь, в сущности, я, ей-богу, даже не знаю, чего вы от меня хотите, Парасковья Игнатьевна... -- Не притворяйтесь, пожалуйста. Он не понимает?.. Скажите, какая угнетенная невинность или поросенок в мешке... Ведь вы хорошо знали Катю Анохину? Двоюродная сестра Честюниной... Забыли? -- Нет, помню хорошо. Такая бойкая особа... -- Да, да... Так вот она вышла замуж -- понимаете? -- Охотно допускаю... -- Родители ни за что не хотели этого брака, но она девушка энергичная и поступила, как полноправная девушка. Свадьба била неделю назад, и пока молодые скрылись у меня... Ах, как трогательно смотреть на них! Оба ничего не понимают и только смотрят друг другу в глаза... Я даже вскликнула: точь в точь, как покойный Иван Михайлыч... -- И это допускаю... -- Но, представьте себе, Крюков, отец Кати оказался страшнейшим деспотом, даже извергом... Так как Катя вышла замуж и вышла из-под его деспотизма, то он заявил, что убьет её мужа. Понимаете?.. Это совершенный дикарь... Хуже людоеда. Да... Потом: он разузнал каким-то низким способом адрес Кати и сегодня приедет сюда убивать зятя. Поняли? Как на грех, у меня сейчас никого жильцов мужчин нет, кроме вас... Да. Одним словом, вы должны объясниться с этим пещерным человеком. -- Я?!. -- Да, вы... Вас это удивляет?.. Вы струсили вперед? -- Нет, позвольте: Катя вышла замуж, ergo я имею основание подозревать, что у неё есть муж, а отсюда логическим путем вытекает, что этот подозреваемый мною муж как-нибудь защитит жену... -- Ах, какой вы непонятный... Да я же сказала вам, что этот троглодит убьет мужа Кати? Я была у них посаженой матерью и совсем не желаю, чтобы Катя овдовела, не пережив даже своего медового месяца... -- Всё-таки ничего не понимаю... Налетит сюда взбесившийся человек, я выйду к нему -- что же я ему скажу? -- Вы не знаете, что сказать?.. Ах, если бы я была мужчиной... Да я и сейчас всё бы ему сказала, но он и меня тоже хочет убить, потому что как я смела быть посаженой матерью? Вы ему скажите прямо, что, во-первых, всякая женщина имеет такие же права, как и мужчина, следовательно вполне может располагать собой, а во-вторых, что зверские инстинкты мыслящими людьми не признаются и что, наконец, скандалить нехорошо. У нас в Казани... -- Знаете, Парасковья Игнатьевна, я очень вас уважаю, но еще никогда не бывал в таком дурацком положении. Ну, какое мне дело до вашей Кати Анохиной, до её мужа, до этого взбешенного отца? -- Какое дело?.. А как же Иван Михайлыч хотел стреляться на дуэли точно по такому же случаю? Берите с него пример, Крюков, и будьте немножко мужчиной... -- Хорошо, я подумаю... Позвольте один вопрос: где теперь эта самая Катя Анохина? -- Господи, да у меня же... Понизив голос, она сообщила: -- Рядом в комнате со своим мужем прячется... Заперлись на крючок и сидят вот уже второй день. Я её вполне понимаю... Молодая женщина только что добилась свободы, и вдруг... Ах, какие они смешные оба!.. Ничего-ничего не понимают... И представьте себе, совершенно счастливы. Даже завидно со стороны на них смотреть... Знаете, в жизни каждого индивидуума есть момент поэзии... -- Дда, поэзия миленькая... Крюков ушел к себе в комнату, оставив всех "баб" в сильном подозрении по части логики вообще и простого здравого смысла в частности. Позвольте, ему-то, Крюкову, какое дело до всех Кать на свете? Ну, выходите замуж, реализируйте свою равноправность, сходите с ума, если можете позволить себе такую безумную роскошь,-- сделайте малость. Но зачем впутывать сюда его, Крюкова?.. По пути Крюков обругал самого себя,-- дернуло же его остановиться у Парасковеи Пятницы! Здесь вечно какие-нибудь романы разыгрываются... А вот теперь и расхлебывай чужую кашу. Этот взбесившийся отец Кати еще убьет как раз. Впрочем, студенту Крюкову не пришлось долго раздумывать. Старик Анохин явился в тот же день вечером, явился совершенно неожиданно, хотя все и ожидали его. Дверь отворить по привычке вышла сама Парасковея Пятница и попятилась в ужасе, когда Василий Васильич проговорил с рассеянным видом: -- Мне нужно видеть хозяйку этой квартиры... Он не узнал её, приняв за прислугу. В другое время она даже обиделась бы, а тут была счастлива, как вырвавшаяся из мышеловки мышь. Она с несвойственной своему почтенному возрасту и комплекции живостью кинулась прямо в комнату к Крюкову. -- Голубчик, спасите... Чуть не убил!.. Ради бога... Выйдите к нему и говорите, что хотите. -- Благодарю вас... Однако, нечего делать, пришлось выходить. Анохин ждал, расхаживая нетерпеливо по коридору. Крюков прямо подошел к нему и спросил с самым непринужденным видом: -- Вам нужно Парасковью Игнатьевну? -- Мне нужно видеть госпожу Приростову...-- твердо ответил старик, подозрительно оглядывая Крюкова с ног до головы.-- Да, Приростову. -- Она сейчас выйдет... Вы её подождите. Вот здесь... Крюков, не сообразив, провел Анохина прямо в комнату Парасковеи Пятницы. Старик подозрительно оглядел по дороге каждую дверь, с таким же подозрением отнесся к комнате, куда его привели, и еще раз с головы до ног смерил Крюкова. -- Садитесь, пожалуйста... -- Скажите, пожалуйста, вы не артист? -- Нет, я студент... -- А фамилия? -- Крюков... Старик точно обрадовался, протянул руку и отрекомендовался: -- Чиновник Анохин... Очень рад. Здесь жила в прошлом году моя племянница, Честюнина... -- Курсистка? Я её встречал... да. Я даже знакомил её с другими... -- Ах, да, Маша мне рассказывала. Василий Васильич с нетерпением поглядывал на дверь, в которую должна была войти Парасковея Пятница, и несколько раз приподнимался с кресла, точно приготовляясь к чему-то. Он несколько раз по пути застегнул и расстегнул свой сюртук. Крюков присел на стул и решительно не знал, что ему говорить с гостем. Он позабыл все слова и чувствовал, что начинает краснеть. -- Послушайте, молодой человек, где же эта особа?
– - уже сурово спросил Василий Васильич.-- Мне необходимо серьезно поговорить с ней... Да, очень серьезно. -- Она... видите ли... да... Я ошибся, она, кажется, к вечерне ушла.. -- К вечерне?!.. Послушайте, да вы, может быть, совсем и не студент, а какой-нибудь великий артист? -- Подождите, я сейчас схожу и узнаю... Это было самое позорное бегство, какому только предавалось когда-нибудь малодушное человечество. Парасковея Пятница встретила его каким-то змеиным шипеньем. -- Зачем вы его ко мне в комнату затащили, несчастный?!.. Не стало вам других комнат?!. Целых три пустых комнаты стоят... -- Да ведь он вас спрашивал? Впрочем, я свое дело сделал.. Хеперь уж вы сами, как знаете... -- Что же я могу знать, когда вы меня продали с первого слова!.. О, несчастный человек... Зачем вы сказали, что я дома?.. Своими ушами слышала... -- Сначала я, действительно, сказал, Парасковья Игнатьевна... растерялся немного... А потом я поправился и сказал, что вы, кажется, ушли к вечерне... Недавний страх пред деспотом как рукой сняло. Парасковея Пятница гордо выпрямилась, окинула своего неудачного помощника презрительным взглядом и величественно вышла из комнаты. Парасковея Пятница совершенно свободно вошла в свою комнату и вызывающе проговорила поднявшемуся навстречу гостю: -- Вы желали видеть меня, милостивый государь? Я к вашим услугам... Василий Васильич поклонился, но руки не подал. Кто же подаст руку разным салопницам, которые шляются к вечерне? -- Ни к какой вечерне я не ходила, господин Анохин,-- гневно оправдывалась Парасковья Пятница.-- Собственно говоря, Крюков добрый малый, и я его очень люблю, но у него, знаете, иногда зайцы в голове прйгают. Вы уж извините его...

II

Этот поток ненужных женских слов немного ошеломил Василия Васильича. Какая вечерня? Он посмотрел на Парасковею Пятницу какими-то умоляющими глазами и проговорил: -- Вы знаете, конечно, госпожа Приростова, зачем я приехал к вам... Он подошел к ней совсем близко и проговорил сдавленным голосом: -- Где моя дочь? Отдайте мне мою дочь... Я приехал за ней. -- Я не знаю, где она... -- Вы не знаете? Нет, вы лжете... да, да, да! Я это вижу по вашему лицу... Вы лжете, мадам Приростова! Отдайте мне мою дочь... -- Милостивый государь, вы забываетесь... Я не позволю себя оскорблять. -- Ах, боже мой!
– - застонал он, хватаясь за голову.-- Разве я за этим приехал, чтобы оскорблять вас... Какое мне дело до вас! -- Её нет... -- Если её нет здесь,-- вы, всё равно, знаете, где она. Да, да, да... Боже мой, что я говорю! Кому я говорю? Разве это люди... Его голос вдруг упал. Он безнадежно посмотрел кругом, глотая слезы. -- Госпожа Приростова, вы были ребенком... у вас была мать, которую вы любили... да... именем этой матери умоляю вас, не скрывайте от меня, где она, моя дочь!.. Вы видите, я пришел к вам жалким, разбитым стариком... у меня отняли всё... Деспота душили слезы, и он бистро отвернулся. Именно этого Парасковея Пятница уже никак не ожидала... Иван Михайлыч никогда не плакал. В добром сердце Парасковеи Пятницы шевельнулось предательское чувство жалости, которое столько раз её губило. Плачущий деспот -- это чего-нибудь стоило... -- Вы не знаете, госпожа Приростова, где моя дочь? Нет? О, боже мой... Вы хотите, чтобы я на коленях умолял вас об этом? Вы хотите позора несчастного отца?.. Да, я испиваю чашу до дна... Больше, я делаюсь смешным. Когда я уйду отсюда, вот этот белокурый студент первый посмеется надо мной. Не правда ли, ведь это очень смешно? Я её растил, любил, воспитывал и вдруг... -- Вас зовут Василием, Васильичем? Садитесь вот сюда в кресло и успокойтесь... Я вам принесу воды... Он повиновался, как ребенок, и ему казалось, что он когда-то, давно-давно был уже в этой комнате, давно-давно знает Парасковею Пятницу и что он здесь свой человек. Любезная вдова сходила в кухню за водой и вообще приняла свой обычный вид. -- Видите ли, Василий Васильич...-- заговорила она, подбирая слова.-- Может быть, вы сердитесь на меня... даже подозреваете, что я была косвенной причиной вашего горя... Клянусь вам, что вы ошибаетесь. Он ничего не понимал и, схватив её за руку, спрашивал: -- Вы её видели? Может быть, вчера? Она жива? Да? Она не спрашивала ничего обо мне? Бедная девочка... Знаете, кто виноват во всем? Я виноват... Да, я один, и больше никто. Я её погубил своей отцовской любовью, неуменьем выдержать её характер, преступной слабостью... Ведь это такая чистая натура, вся чистая, чистая в каждом движении. Боже мой, если бы я мог её видеть хотя издали... Видите, я и тут не выдержал характера и пришел первым... Я больше не стыжусь своего позора. -- Знаете, Василий Васильич, я представляла вас себе совсем другим... -- Представьте, и я тоже!.. Мы меньше всего в конце концов знаем самих себя... -- О, да... Извините один нескромный вопрос: если бы вы встретились... конечно, случайно... ну, с мужем вашей дочери -- вы не стали бы в него стрелять? -- Я? Стрелять? Муж моей дочери? Ах, да, вы говорите о человеке с тремя фамилиями... Он больно схватил её за руку и прошептал: -- Он здесь? Ради бога, говорите правду... -- Ведь вы знаете сами, что здесь... Деспот вскочил и провел рукой по лицу, как человек, просыпающийся от тяжелого сна. -- Здесь...-- повторил он, что-то соображая.-- Да, здесь... И он тоже будет смеяться над моим отцовским горем... Знаете что -- покажите мне его, этого человека с тремя фамилиями. Я теперь похожу на лунатика, который крадется по карнизу... Меня тянет взглянуть на собственную погибель, как человека, который наклонился над бездонной пропастью, тянет наклониться еще ниже... -- Право, я не знаю, что вам ответить. Может быть, он не захочет... -- Скажите ему, чтобы он не боялся меня... Я ничего ему не сделаю и только хочу видеть. Понимаете вы меня? -- Вы даете честное слово? -- Целых три... по числу фамилий. Парасковея Пятница отправилась парламентером, причем ей ничего даже и объяснять не пришлось -- благодаря досчатым перегородкам, разделявшим номера, тайн не могло быть. "Человек с тремя фамилиями" встретил её в дверях. Катя повисла у него на руке и умоляла шопотом: -- Валерий, я тебя не отпущу!.. Милый, милый... -- Я должен его видеть, Китти, и уверен, что мы поймем друг друга. Прежде всего, я буду иметь дело с порядочным человеком... -- Катя, я вам ручаюсь своей головой,-- успокаивала Парасковея Пятница. -- Благодарю...-- озлилась Катя.-- Я-то что буду делать с вашей головой? Валерий, ради бога... Послушай меня единственный раз в жизни. "Человек с тремя фамилиями" принял трагическую позу и объяснил с трагическим жестом: -- Я, Китти, не знаю ни одной пьесы, где бы благородный отец убивал первого любовника, виноват, то-есть мужа своей дочери. Это раз. А второе, Китти... я не могу позволить, чтобы он заподозрил меня в трусости. Ты этого не поймешь, Китти... На эти переговори из соседних дверей показалась голова Крюкова. Этот веселый молодой человек, сделавшийся косвенным участником происходившей в коридоре драмы, показал Парасковее Пятнице язык, а потом проговорил: -- Битва русских с кабардинцами или клятва на гробе прекрасной магометанки... "Человек с тремя фамилиями" воспользовался моментом, вырвался из рук "первой любовницы" и театральным шагом пошел к двери в комнату хозяйки. На ходу он оправил манжеты, булавку в галстуке и выбрал выражение, которое приличнее всего было сейчас придать лицу. Нужно отдать полную справедливость, он действительно ничего не боялся. Василий Васильич не мог не слышать происходившего в коридоре и вздрогнул, когда ему показалось, что говорит Катя. Но это, очевидно, была ошибка: разве Катя могла бы говорить тенором в такую минуту? Разве Катя, его Катя, не бросилась бы к нему на шею, как только узнала, что отец приехал за ней? Бедный старик, как все отцы, не желал понимать одного -- дочь уже не принадлежала больше ему... -- Можно войти?
– - послышался в двери мужской голос. -- Войдите... Эффект появления "человека с тремя фамилиями" был испорчен Парасковеей Пятницей, которая протиснулась в самых дверях вперед. В какой пьесе вы видели, господа, чтобы какой-нибудь автор так испортил первый выход на сцену первого любовника? Василий Васильич так и впился глазами в вошедшего. Это был почти молодой человек с каким-то подержаным лицом, волосами, причесанными a-la Capoul, и начинавшейся лысиной. Всего характернее были глаза -- такие спокойно-бессовестные, уверенные, дерзкие и бессмысленные. "Человек с тремя фамилиями" что-то такое говорил, делая грациозный поклон, но деспот ничего не слыхал. Потом деспот обратился к Парасковее Пятнице и, указывая рукой на почти молодого человека, тихо спросил: -- Это... это тот? -- Да... Деспот отыскал свою шляпу, надел её на голову и, не прощаясь ни с кем, вышел из комнаты. Он шел по коридору, пошатываясь, как пьяный, и, как потом уверял Крюков, даже улыбался. Инцидент кончился. Все действующие лица собрались в комнате Парасковеи Пятницы. "Человек с тремя фамилиями" еще хранил на лице следы изумленного негодования. Разве так порядочные люди поступают? Катя с тревогой смотрела на него, как на оскорбленное божество. Появившийся в дверях Крюков переполнил чашу терпения. -- Кстати, я был вполне корректен?
– - обратился "человек с тремя фамилиями" к благосклонной публике.-- Я вошел, поклонился и отрекомендовался, а он... -- Папа был взволнован...-- оправдывала Катя отца. -- О, он совсем даже не деспот!..-- заявляла Парасковея Пятница.-- Я в этом убедилась собственными глазами... -- Однако, господа, вы все порядочно струсили,-- говорил Крюков. Все разом накинулись на него. Да, он держал себя как мальчишка, всё напутал и при этом школьничал. Особенно свирепо отнеслась к Крюкову взбешенная Катя. -- Послушайте, господа, да я-то при чем тут?
– - оправдывался Крюков.-- Вот это мило... Вы все струсили, я некоторым образом спасал вас, и вот благодарность... -- Вы не умеете себя держать!
– - приставала Катя.-- Что вы сказали про Парасковью Игнатьевну? -- Да, да...-- вступилась Парасковея Пятница.-- Он меня зарезал без ножа... Ну, бог с ним. Я незлопамятна... Катя усиленно ухаживала за мужем и теперь со страхом видела по его лицу, что он недоволен. Это приводило её в отчаяние. Об отце она даже забыла, поглощенная мыслью об оскорбленном напрасно муже. Ведь он держал себя джентльменом, и вдруг... Одна неделя семейной жизни сделала из Кати совершенно другую женщину. Она с женским инстинктом приспособления точно вся пропиталась интересами, привычками и даже недостатками мужа, великодушно забывая о самой себе. Ведь это было совершенство, недосягаемый идеал. Давно ли еще она смеялась над подругами, боготворившими своих мужей, а теперь сама делала то же. А совершенство в лице "человека с тремя фамилиями" принимало это поклонение, как должную дань. Одной из приманок служила, между прочим, таинственность, окружавшая его происхождение. -- Это тайна, которой я не имею пока права никому открыть,-- объяснял артист.-- Да... Меня вообще преследуют. Где-нибудь в несчастных Озерках и там предпочли мне какого-то Бурцева. Бурцев первый любовник... ха-ха!.. Впрочем, не стоит об этом говорить. -- Валерий, тебя еще оценят. Помнишь, какая рецензия была напечатана о тебе в "Пчеле"? Положим, это не из первых газет, но... -- Китти, ты говоришь о том, чего не знаешь... Антрепренеры все поголовно свиньи, актеры -- бездарность, а рецензенты сплошь подкуплены. О, я это давно знаю... Великому артисту вообще приходилось преодолевать всевозможные препятствия, и он настолько привык к неудачам, что относился к ним свысока. Ведь всё это в порядке вещей. Например, он целых пять лет добивается дебюта на императорской сцене и знает отлично вперед, что ему там предпочтут какую-нибудь бездарность. Но его не удивят этим -- он готов заранее ко всему. Дома разговоры велись только о театре, и Катя в течение недели разучила весь репертуар, повторявшийся изо дня в день, и была счастлива своими успехами. К "молодым" постоянно приходили гости и тоже все говорили о театре. Это были всё свои театральные люди, начиная с комика Рюшкина и кончая самым маленьким помощником режиссера. Все они злословили друг про друга, ругали антрепренеров, льстили в глаза и пили водку, потому что тоже были не оценены по достоинству. Была еще одна черта: все страшно нуждались в деньгах и все находились накануне обогащения. Сколько, у каждого пропало за одними антрепренерами, если бы только мог высчитать какой-нибудь статистик. Но всё это пока, а главное дождаться только зимнего сезона,-- там уже сразу всё пойдет, как по маслу. Антрепренеры исправятся, долги будут уплачены, рецензенты преисполнятся справедливостью, публика оценит каждого по достоинству. Катя слушала и всему верила, потому что всё это было неразрывно связано с судьбой собственного великого человека. Её несколько смущал всё настойчивее и настойчивее сказывавшийся question d'argent. Она с этой стороной жизни еще не была знакома и с легким сердцем закладывала захваченные с собой золотые безделушки. Он так любил страсбургские пироги и красное вино -- разве можно было отказывать себе даже в таких пустяках? Тем более, что впереди зимний сезон, а затем два антрепренера обещали уплатить старые долги. Студент Крюков очень внимательно присматривался к этой счастливой парочке и, наконец, резюмировал свои наблюдения: -- Он -- телячья головка тортю, она -- беф а-ля-мод...

III

В самый трагический момент, когда участие Честюниной было необходимо, она расхворалась самым глупым образом. У неё развился серьезный бронхит. С дачи из Павловска она переехала пока к дяде, который страшно тосковал по дочери и не отпускал её от себя. Замужество Кати было для старика ударом грома, и он несколько дней ни за что не хотел этому верить. -- Это она меня испытывает,-- уверял он Честюнину.-- О, я хорошо знаю её характер... Ведь этого не может быть, Маша? Да? Что же ты молчишь, Маша? -- Я ничего не знаю, дядя... Потом на старика находило страшное отчаяние. Он рвал на себе волосы, плакал и вообще неистовствовал. Честюниной приходилось отваживаться с ним, как с больным ребенком. Она уговаривала его подождать, пока она поправится и сама съездит на Выборгскую сторону. В последние дни он успокоился, и Честюнина поняла, что старик что-то замышляет, и предупредила Парасковею Пятницу письмом. Василий Васильич в роковое утро казался таким спокойным и сделал вид, что отправляется на службу. Домой он вернулся в самом ужасном виде, точно его били. -- Дядя, вы нездоровы?
– - спрашивала Честюнина. -- Я? Нет, то-есть да... Он сел на ближайший стул и беспомощно смотрел на нее. -- Дядя, вы были там?– - Нет, то-есть да... Я не мог дождаться, когда ты поправишься, и... всё видел... да. Теперь всё кончено... Честюнина не стала его расспрашивать ни о чем, чтобы не тревожить свежую рану, и старалась отвлечь его внимание. Хорошо было только одно, что Елена Федоровна еще не вернулась из-за границы и катастрофа разыгралась без неё. Это было большим облегчением. Честюнина написала Эжену, чтобы он подготовил мать к печальному известию. Елена Федоровна, собственно говоря, не любила дочери, но, конечно, не упустит случая разыграть домашнюю трагедию по всей форме. В ней тоже был скрыт серьезный драматический талант. -- Что же мы будем делать с тобой, Маша?
– - как-то по-детски спрашивал Василий Васильич за обедом.-- У меня теперь такое чувство, как будто я вернулся с кладбища в пустой дом... Ах, Маша, Маша! За что?.. Ведь у других отцов есть дочери, а у меня... Мне сейчас Катя представляется маленькой, когда я носил её еще на руках. "Катя, покажи, как любишь папу?" Бывало, вцепится ручонками, прильнет, как молоденькая травка, защебечет... Потом она была серьезно больна в детстве... Такая маленькая лежит в кроватке, беззащитная... Как я тогда молился богу, как плакал... Старик снова переживал улетевшее счастье. -- Дядя, не нужно себя растравлять... Поговоримте о чем-нибудь другом. Прошлого не вернешь... Приходится мириться. -- Мириться?.. Никогда... Если бы она вышла замуж за нашего швейцара Григория или за старшего дворника,-- это было бы лучше. За кого угодно, а только не за этого... Нет, это невозможно!.. Я начинаю сомневаться в собственных глазах... Было что-то такое невозможное... Они теперь, наверно, смеются надо мной... А Катя... неужели она была тоже там? Это отцовское горе выражалось в таких трогательных формах, что Честюнина как-то особенно полюбила старика-дядю. Для неё с какой-то болью открывался целый новый мир, новая ценность жизни. На этом фоне легкомыслие Кати выступало с особенной рельефностью. Если бы она видела это горе отца, его отчаяние -- неужели она не сумела бы подавить своего увлечения?.. Впрочем, не все отцы похожи на Василия Васильича и не все умеют так чисто и беззаветно любить своих детей... Честюнина просто любовалась стариком, в горе которого раскрывалась глубокая правда жизни. Всякая любовь построена на эгоизме, а родительская в особенности, и нужно большое сердце, чтобы во-время примирить этот эгоизм с нарастающим эгоизмом детей, которые уплатят проценты по затраченной на них любви уже своим детям и той же монетой. Есть беспощадная логика жизни, которая ломает и крушит все наши расчеты и соображения, как бы они хороши ни были сами по себе. Старик особенно горевал по вечерам, когда спускались гнилые петербургские сумерки. Дневная бодрость сменялась каким-то старческим унынием. -- Где-то теперь Катя?.. Что она делает?
– - повторял Василий Васильич, шатая по кабинету.-- Боже мой, думал ли я когда-нибудь дожить до такой минуты? Мне кажется, что в целом мире она не могла сделать худшего выбора... Жена актера -- это бродячая собака. А тут еще могут быть дети... О, она еще придет ко мне, придет жалкая, несчастная, виноватая, и я еше должен буду пережить свой позор. -- Дядя, ведь мы его не знаем... Очень может быть, что он и хороший человек. Хорошие люди есть везде. Профессия тут ни при чем... -- Я его видел... Мне достаточно было взглянуть на него один раз. На душе у Честюниной тоже было невесело. На неё по временам нападало тяжелое раздумье. А тут еще постоянные письма от Андрея... Этот сумасшедший человек, кажется, и не думал успокаиваться, а, напротив, превращался в какого-то маниака. Он писал с аккуратностью сумасшедшего. Через каждые три дня его письмо уже лежало на столе в комнате Честюниной,-- она сейчас занимала комнату Кати, как потребовал дядя, не могший видеть эту дорогую для него комнату пустой. Он писал обо всем, а главным образом о своих страданиях и переживаемых муках. Это было нечто ужасное, отравлявшее жизнь Честюниной по каплям. Её убивало сознание, что достаточно было её одного слова, и этот несчастный Андрей ожил бы. Какое она имела право нравственно убивать человека?.. А это было настоящее убийство, хотя и бескровное... С другой стороны, она не могла ничего сделать, потому что не находила в своей душе отклика на этот страстный призыв. Не могла же она обманывать и себя и других. С неё достаточно было уже пройденного опыта. Ей страстно хотелось отдохнуть и забыться, а главное, уйти с головой в святую науку. Лекции в академии уже начались, а она сидела дома со своим бронхитом и мучилась вдвойне. Как ни трогательно было горе дяди, но оно повторялось изо дня в день, и свежесть впечатления уже терялась. Время безжалостно, и Честюнина ловила себя в бесчувственности. Она была такая же, как все люди... Ведь и хирург привыкает к своим операциям -- это было еше ужаснее. В самой нервной системе положена какая-то тайная граница, за которой все впечатления утрачивают свою свежесть и человек превращается в машину, главным двигателем которой является простая привычка. Потом Честюнину удивляло то, что она относилась к Кате почти холодно. А ведь она её очень любила... Может быть, оказывалась даже тайная зависть к её счастью,-- что еще там будет впереди, а сейчас Катя всё-таки счастлива. Эта мысль заслоняла всё остальное. Может быть, и она, Честюнина, была бы счастлива с Андреем, а не сидела бы теперь одинокой в ожидании чего-то неизвестного. Даже и этого не было, а там, один день шел за другим... Вероятно, в конце концов всякая женщина приходит к заключению, что сделала ошибку своим замужеством. Много ли видит девушка мужчин, и велик ли её выбор -- всё дело чистой случайности. Ведь жили же раньше люди, когда женихов выбирали родители, и даже были счастливы. Но все эти размышления не покрывали одиночества, которое осенью чувствовалось как-то особенно ярко. Честюнина была рада, когда к ней неожиданно заявилась Брусницына. Она думала, что это дачное знакомство так и кончится Павловском и что они обменялись адресами только из вежливости, как это принято делать. Елена Петровна пришла озабоченная, как всегда, и после некоторых подготовительных разговоров с гордостью заявила: -- Завтра Сергей делает свой доклад в отделении ботаники при Обществе естествоиспытателей. Это в университете... -- Да? О болотных растениях? -- Он взял темой отдел ароидных -- aroideae... Будет очень интересно. Если хотите, я за вами завтра заеду. Мы живем тут совсем недалеко... -- Я с удовольствием, хотя еще и не выходила. У меня бронхит... -- О, это совершенные пустяки... У кого нет теперь бронхита? Это необходимое следствие нашей гнилой петербургской осени... Что значил какой-то бронхит, когда Сергей делает доклад об aroideae? Честюнина это отлично понимала и была тронута трогательной заботливостью сестры знаменитого ботаника собрать публику в ученое заседание. Она именно сейчас была особенно в настроении разделять эти восторги. Брусницыны ей очень нравились, и она была рада возобновить это знакомство. В назначенный час на следующий день Елена Петровна заехала -- она отличалась точностью дорогого хронометра. Дорогой она успела её посвятить в тайны доклада, который представлял собой только ничтожную часть обширного труда, всего одну главу. Честюнина уже сама должна была изумляться обширности материалов, какими владел Сергей. В ученых заседаниях Честюнина еще не бывала и входила, во флигель на бесконечном университетском дворе с некоторым трепетом. Ей даже было немного совестно, что она вторгается в это святилище в качестве профана. Впрочем, она успокоилась, когда в светлой и уютной комнате, уставленной разными приборами и коллекциями, увидела несколько дам. -- Это всё свои...-- объяснила по их адресу Елена Петровна.-- Жены, дочери и родственницы ботаников. Подошел Сергей Петрович, улыбающийся и довольный, и крепко пожал руку Честюниной. Он только что разговаривал с известным профессором и так же просто, как с ней, и Честюнмна прониклась к нему особенным уважением. В этом святилище науки Брусницын был своим человеком. -- Отчего вы к нам не зайдете, Марья Гавриловна?-- спрашивал Брусницын, продолжая улыбаться.-- Это нехорошо так скоро забывать своих знакомых... Это заседание произвело на Честюнину глубокое впечатление. Дорогой хлеб науки фигурировал в лицах. Каждый человек представлял собой определенную научную величину. Имена были ей известны еще в гимназии, и теперь она смотрела на их живых носителей, затаив дыхание. Скромная обстановка всего заседания тоже гармонировала с важностью его цели. Наука не нуждается в обстановке, как честная женщина. Елена Петровна называла каждого, кто входил, и немного поморщилась, когда шмыгающей походкой прошел мимо них молодой человек с богатой шевелюрой. -- Это Иванов...-- шепнула она.-- Он сегодня тоже делает доклад. Честюнина скоро поняла, в чем заключалась причина этого недовольства. Иванов являлся сильным соперником. У него был интересный доклад по вопросу о дыхании растений, причем докладчик очень эффектно иллюстрировал некоторые опыты. Его наградили аплодисментами. Следующим номером выступил Брусницын. Он читал довольно плохо, но доклад был интересен и вызвал ученые прения. Ученые люди так мило спорили о самых мудреных вещах, как просто банковские кассиры считают сотни тысяч и миллионы. За каждым приводимым фактом стоял многолетний упорный труд, за каждой счастливой мыслью целая история, за ученой проблемой преемственность идей. Честюниной казалось, что она попала в какой-то иной мир, такой светлый и такой далекий от мелочей и тины настоящей жизни. Её серьезно огорчило, когда заседание кончилось и ученые мужи превратились в обыкновенных людей. Что-то точно закрылось, и Честюнина опять почувствовала себя на земле. Домой Брусницыны и Честюнина отправились пешком. Последняя шла молча, переживая полученные впечатления. Она почему-то думала теперь о сестре Кате, которая была лишена способности наслаждаться такими вещами, как сегодняшнее заседание. Ясно, что люди устроены не одинаково и уже в характере их вкусов сказывается их будущее. Одни живут, а другие только наблюдают жизнь. Вот все эти ученые люди именно отдали себя последнему. -- Марья Гавриловна, вы довольны сегодняшним заседанием?-- спрашивал Брусницын, предлагая руку. -- О, да... Я очень, очень вам благодарна за приглашение. Я еще не могу хорошенько очнуться... Знаете, я сидела и завидовала вам. -- Но ведь и вы можете итти по той же дороге... Всё дело только в желании, а дорога открыта. -- Одного желания еще недостаточно. Признаться сказать, я сильно сомневаюсь, чтобы женщина могла в этом случае итти наравне с мужчиной. Исключения в счет не могут итти... -- Ну, это наследственный женский страх, который пройдет сам собой. Когда Честюнина хотела повернуть к себе, Бруоницын проговорил: -- Идемте к нам чай пить... Всего еще одиннадцать часов. Поболтаем... Это совсем близко... -- Что же, я с удовольствием.

IV

Брусницыны жили в меблированных комнатах. У него была большая и светлая комната, а она занимала какую-то маленькую конурку. В его комнате уже ждал накрытый для вечернего чая стол. Обстановка состояла из шкапов с книгами, письменного стола и кровати. Третий стул пришлось привести из комнаты Елены Петровны. От всей обстановки так и пахнуло ученым подвижничеством и интеллигентным монашеством. Даже любящая женская рука, присутствие которой чувствовалось в каждой мелочи, не нарушала этого подвижнически-монашеского стиля -- это была рука сестры. Исключение представлял только женский портрет, стоявший на письменном столе. -- У нас еще есть свободная комната -- переезжайте,-- предлагала Елена Петровна, заваривая чай.-- Главное достоинство наших номеров -- абсолютная тишина. Вам у дяди, Марья Гавриловна, не думаю, чтобы было удобно... -- Я там на время... Такой особенный случай вышел... Я очень люблю старика, а у него большое горе. -- Горе?
– - переспросил Брусницын, прихлебывая чай из стакана. -- Да... Разыгрался довольно грустный роман. Вы, может быть, помните девушку, которая гуляла со мной в Павловском парке? Очень бойкая и веселая особа и таиая милая... Честюнина почувствовала себя точно дома и рассказала роман Кати. Ведь эти люди были почти родные, и она выдала чужую семейную тайну. Но она не успела даже раскаяться в последнем, потому что Брусницын пошел к столу, принес портрет и, подавая его гостье, проговорил: -- Моя жена... актриса. Тоже был роман... Да. Но, к счастью или несчастью, он скоро кончился... Все почему-то считают меня неспособным к нежным чувствам, а вот вам целый роман... И еще какой: хотел отравляться. Честюнина только теперь припомнила, как Елена Петровна намекала ей о каком-то горе брата -- оно было налицо. Сейчас Елена Петровна наклонила голову над своей чашкой и методически размешивала таявший сахар с таким видом, точно производила какой-нибудь химический опыт. Искренний тон Честюниной подействовал на Брусницына заразительно, и он рассказал свой роман просто и спокойно, как говорят о близких людях. -- Меня поразило совпадение,-- объяснял он.-- Там -- актер, здесь -- актриса... Ах, как мне это знакомо и близко!.. И я думаю, что роман вашей сестры закончится так же скоро, как и мой. Желаю ей, конечно, счастья, но не верю в него, потому что там, на сцене, такая разрушающая обстановка, свои традиции, привычки -- одним словом, специфическая атмосфера. Роман Брусницына был очень несложен. Он встретил сестру одного университетского приятеля, красивую и бойкую девушку, которая училась на каких-то театральных курсах. На последнее он, конечно, не обратил внимания, увлекся и женился. -- Что это только было!-- удивлялся Брусницын самому себе.-- Представьте вы себе меня, с моей фигурой, отыскивающего в гостином дворе искусственные цветы, завивающего в парикмахерской дамские парики... А сколько я переносил за кулисы картонок с разными тряпками, как я ухаживал за господами театральными рецензентами, как я дежурил на репетициях...- Да, да, всё это было, и я даже как-то сейчас не верю самому себе, что это было. А ревность?.. О, я прошел хорошую школу... Нет, это такое ужасное и несправедливое чувство... Представьте себе меня, подкарауливающего жену на улице, меня, перехватывающего её письма... Удивительно, что человек в самый главный момент своей жизни делается сумасшедшим. Разве это был я?.. Теперь я говорю об этом спокойно, потому что сделался опять самим собой... И ведь я считал её умнее всех людей на свете, честнее, лучше. Из-за нее рассорился с сестрой, чуть не бросил своей науки и даже хотел поступить на сцену... Он рассказывал о себе с юмором, так что даже Елена Петровна раза два улыбнулась. Так рассказывают путешественники о своих смелых и комических приключениях, когда вернутся домой, под родную кровлю. Свое незнание жизни и людей, доверчивость и увлечения Брусницын передал с беспристрастием летописца. -- И вдруг ничего нет...-- с грустью закончил он.-- Виноват: остались болотные растения, которые не умеют изменять, но ревность возбуждать могут. Сегодня, например, Елена Петровна сильно ревновала Иванова, как бы он не заехал в мое болото... Но он точно предчувствовал и скромно ограничился сушей. В науке, Марья Гавриловна, есть свои увлечения, страсти и даже несправедливость... Домой Честюнина возвращалась уже в первом часу, унося с собой такое хорошее настроение. Какие милые люди эти Брусницыны, особенно он, соединявший в себе громадную наблюдательность и еще более громадную наивность, как все чистые люди. Как легко дышится в этих монашеских кельях и как далеко от них всё остальное, что волнует и губит людей. Честюнина чувствовала себя самое лучше и чище, потому что встретила именно то родное, к чему всегда рвалась всей душой. Под этим настроением Честюнина вернулась и домой. Отворявший ей подъезд швейцар Григорий осклабился и проговорил всего одно слово: -- Приехадчи... -- Кто? -- Сами-с, генеральша... Елену Федоровну ждали только через две недели, и Честюнина была не особенно приятно поражена этим известием. Её беспокоила участь бедного дяди. Она быстро поднялась по лестнице и в передней уже встретила следы заграничного нашествия. Стояли дорожные сундуки, картонки, саквояжи -- Елена Федоровна иначе не могла ездить. В гостиной расхаживал Эжен, разодетый, как попугай -- какая-то невоообразимо пестрая пара, красный галстук, красные башмаки, в зубах какая-то длинная соломина. Он издали сделал предупредительный жест. -- Предки бунтуют...-- объяснил он шопотом, указывая на кабинет. -- Ты получил мое письмо? -- Даже очень... И благодаря ему мы вылетели из-за границы двумя неделями раньше. А всё ты виновата, Marie... Ах, уж эти проклятые письма -- они мне отравляют всю жизнь. -- Но ведь я тебя просила только подготовить Елену Федоровну? -- Я и хотел и даже повел дело, как Бисмарк, но мутерхен, по своей привычке, сделала у меня обыск, и... и вот мы вылетели бомбой. Я, конечно, уважаю предков, но в большом количестве они иногда надоедают... Я вполне понимаю, почему сбежала Катя. И я бы с удовольствием сбежал, если бы нашлась какая-нибудь сумасшедшая, хорошенькая и молоденькая актрисочка, которая выкрала бы меня от предков... На этот разговор вполголоса в дверях кабинета показалась сама Елена Федоровна. Когда Честюнина подошла поздороваться, она не подала руки, а показала свои часы. -- Скоро час... Где вы изволили пропадать, сударыня? -- Я... я была в ученом заседании. -- До часу?.. Ха-ха... Так может лгать моя горничная, сударыня, а вам стыдно. Я еще не совсем сошла с ума... Впрочем, мне нужно поговорить с вами. Она пропустила Честюнину в кабинет и плотно приперла за собой дверь. Эжен оставался посреди гостиной и улыбался. Он отлично знал, что значит разговор милых предков... Задаст жару и пару мутерхен. Кстати, Эжен пожалел, что не успел перехватить деньжонок у Marie, a то теперь самая бы пора махнуть на острова и отдохнуть душой. Пропустив племянницу вперед, Елена Федоровна с каким-то шипеньем накинулась на мужа. -- Вот полюбуйтесь на плоды вашего воспитания, Василий Васильич... Родная дочь сбежала, а племянница возвращается домой в час ночи. Очень мило.... Василий Васильич стоял у окна и молчал. -- Стоило мне уехать на три месяца, как вы здесь все посходили с ума. Разве Катя посмела бы при мне наделать таких глупостей... Впрочем, о ней потом. Она еще ребенок и находилась под дурным влиянием. Mademoiselle Честюнина, как вы полагаете относительно этого вопроса? -- При чем же тут Маша?-- вступился Василий Васильич, набираясь храбрости.-- Я полагаю, что каждый отвечает за себя, и Катя не маленькая... -- Однако достаточно было переехать mademoiselle Честюниной к нам на дачу, как бедная Катя совсем потеряла голову... О, я отлично понимаю, как происходило всё дело. Яд разврата был занесен, и этого было достаточно. Помилуйте, женский вопрос, равноправность -- и вот вам результат. Да... Боже мой, до чего я дожила?! Мы вас приняли, mademoiselle Честюнина, к себе в дом из милости, то-есть Василий Васильич. Я не буду скрывать, что была против этого, и была права... Результаты, к сожалению, налицо. Вы внесли, заразу в наш дом... -- Елена Федоровна, позвольте мне уйти...-- спокойно ответила Честюнина.-- Я не считаю нужным оправдываться в чем-нибудь. Вы меня оскорбляете совершенно незаслуженно... Девушка повернулась и вышла. Елена Федоровна широко раскрытыми глазами посмотрела ей вслед, потом посмотрела на мужа и проговорила с зловещим спокойствием: -- О, я только теперь поняла всё...

V

Почему ничтожные по существу обстоятельства иногда имеют такое решающее значение? Почему случайность играет такую обидную роль в нашей жизни? Почему мы не можем предусмотреть и предугадать этих случайностей и решающих пустяков, несмотря ни на какую проницательность? Мы говорим о законах, по которым выстраивается вся органическая жизнь, мы предсказываем за десятки лет затмения солнца или появление кометы, мы предчувствуем стоящие на очереди великие открытия -- и мы же не видим дальше своего носа, когда дело касается таких вещей, которые неизмеримо дороже для каждого и солнечного затмения, и новой кометы, и новых законов в природе, и всяких открытий -- это вечный вопрос о личном счастье. Все к нему стремятся самым упорным образом и не могут предсказать завтрашний день. Есть что-то обидное в самой природе вещей, что заставляет нас постоянно чувствовать и признавать собственное ничтожество. Эти мысли о ничтожестве собственного существования приходили в голову Честюниной всё чаще и чаще, может быть, потому, что она чувствовала себя счастливой, счастливой до глупости. Ведь совершенная случайность её знакомство в Павловске с Брусницыными, совершенная случайность замужество Кати, совершенная случайность, что тетка Елена Федоровна обвинила её во всем, а благодаря этим случайностям она теперь живет в комнате рядом с Брусницыными, каждый день встречается с ними и чувствует, что в её жизнь ворвалось какое-то новое течение и что оно окончательно её захватывает. До сих пор она, собственно, только стремилась к работе, но по-настоящему работать не умела... Да и где было научиться этому искусству, которое дается каждому только длинным рядом ошибок. Она много читала -- это правда, но в чтении не было строгой системы, не было выдержки. То же самое и в занятиях по академии... Ведь все науки хороши, каждая по-своему, и трудно было остановиться на какой-нибудь одной, а между тем приходилось делать выбор, потому что без специализирования нельзя было итти дальше необходимого общего образования. Честюнина не могла не завидовать Брусницыну, который остановился на своих болотных растениях и больше ничего не хотел знать. На эту тему у них теперь часто велись разговоры. -- Меня это пугает, Сергей Петрович,-- говорила Честюнина.-- Всякая специализация делает человека односторонним поневоле... -- Объять необъятное невозможно, Марья Гавриловна. Необходимо остановиться на чем-нибудь одном... Если бы я был на вашем месте, я выбрал бы своей специальностью детские болезни и упорно шел бы к этой цели. Говорю так потому, что не могу слышать равнодушно, когда плачет ребенок. Мне кажется каждый раз, что именно я в чем-то виноват и что он, этот ребенок, плачет именно от меня. Это мой больной пунктик... -- А вы думали о том, что детскому врачу еще труднее, чем врачу для взрослых? Взрослый может, по крайней мере, объяснить, что у него болит и как болит, а ребенок только плачет... -- Всякий работает в пределах возможного... Затем, медицина в собственном смысле пока еще не наука, а искусство. Всё дело в таланте... Талантливый врач так же чувствует болезнь, как охотничья собака чует дичь. -- Кто же возьмет на себя смелость сказать, что именно он такой талант и есть?.. -- Это делается само собой... Как талант, геройство и другие почтенные качества меньше всего сознаются и чувствуются именно носителями этих качеств. Ведь здоровый человек не замечает собственного здоровья.... Такие разговоры происходили обыкновенно за вечерним чаем, когда все чувствовали себя вправе немного отдохнуть. Елена Петровна большею частью молчала и слушала только брата. Её удивляла смелость Честюниной, решавшейся спорить с ним. Да, спорить с ним, который даже не сознавал своей силы. Молчаливое присутствие Елены Петровны иногда смущало Честюнину, точно, с ними за одним столом сидела какая-то тень не из здешнего мира. Это чувство постепенно увеличивалось и смущало её, особенно, когда Елена Петровна наблюдала её. Раз Честюнина не утерпела и спросила откровенно: -- Почему вы, Елена Петровна, так пристально смотрите на меня? -- Я?!. Вероятно, вам это показалось... -- Нет, я это чувствую... И странно, что я начинаю чувствовать себя в эти моменты виноватой неизвестно в чем. Елена Петровна улыбнулась и ничего не ответила. Ей нравилось, что она может заставить себя чувствовать. К Честюниной она, действительно, присматривалась всё время с особенным вниманием и всё еще не могла решить про себя, что за человек эта немного странная девушка. Главный вопрос шел об искренности, потому что Елена Петровна не выносила фальши ни в чем. Она делалась ригористкой и нетерпимой, и всё это падало главным образом на знаменитого брата. Честюнина знала даже моменты, когда этот знаменитый брат начинал бунтовать, напрасно стараясь свергнуть добровольное иго. Со стороны всё это было смешно, а в действительности разыгрывалось что-то вроде семейных сцен. Сергей Петрович кричал тонким голосом, разбрасывал по полу свои книги, грозил, что убежит из Петербурга куда глаза глядят, и кончал тем, что, после длинной драматической паузы, начинал просить у сестры прощения и мирился с ней на условиях, еще более тяжких, чем до бунта. Она распределяла его время, она выбирала знакомых, она накладывала свою руку на всё, и Сергей Петрович мог только про себя размышлять о своем позорном рабстве. Раз, взбешенный до последней степени, он ворвался в комнату Честюниной и, размахивая руками и драматически заикаясь, долго не мог успокоиться. -- Это какой-то просвещенный деспотизм... это... это... это, наконец, самое позорное рабство, когда у человека стоят над душой и не дают дохнуть. Остается связать мне руки и вывести на продажу, как настоящего раба... Увлекшись собственным негодованием, Сергей Петрович только теперь заметил, что на диване сидит какой-то молодой человек и слушает его с почтительной улыбкой. -- Это мой двоюродный брат Эжен,-- отрекомендовала его Честюнина.-- Евгений Васильевич Анохин, другими словами... -- Очень рад... очень...-- бормотал Брусницын, разглядывая своими близорукими глазами Эжена.-- Это еще хорошо, что вы только двоюродный, а если бы имели несчастье быть родным братом... -- У меня есть сестра Катя... -- Катя? Позвольте, это та самая Катя, которая называет меня чучелом, а мою сестру чучелкой? Она теперь актриса? О, очень рад познакомиться... Могу вам только позавидовать, молодой человек. Присутствие Эжена как-то сразу успокоило Сергея Петровича, и он остался даже пить чай, чего никогда раньше не делал. Когда в коридоре слышались шаги, он улыбался и говорил Честюниной вполголоса: -- Я уверен, что это она... да. Она и вам устроит сцену, вот увидите... -- Нет, уж благодарю вас. Я сейчас пойду и приглашу Елену Петровну пить чай вместе с нами. -- Не пойдет!.. Елена Петровна, действительно, не пошла. Она сердито шагала по коридору и сказала Честюниной несколько колкостей. -- Послушайте, Елена Петровна, ведь я не виновата, что вы ссоритесь с братом. Поставьте себя на мое место и подумайте, что вы говорите... Потом, разве можно сердиться на Сергея Петровича? Это совершенный ребенок... -- Вы думаете? Ха-ха... Этот ребенок очень дурно себя ведет... Честюниной приходилось теперь играть роль посредника, когда брат и сестра ссорились. Сначала это её забавляло, а потом начало надоедать, как надоедает повторение одного и того же мотива. Впрочем, к ней на выручку явился совершенно неожиданно Эжен, которого Сергей Петрович полюбил с первого раза. Трудно было себе представить двух человек более противоположного характера, а между тем они отлично дополняли друг друга. Всего удивительнее было то, что Эжен не скучал в обществе ботаника и через неделю самым серьезным образом заявил Честюниной: -- Мариэтта, я погибаю... -- Именно? -- Мариэтта, я влюблен в Елену Петровну!.. -- Поздравляю.... -- Ты не смейся: я говорю серьезно. Мне надоело вести рассеянную жизнь, а это святая девушка... Понимаешь: sainte, в своем роде Жанна д'Арк. -- Что же, можешь сделать предложение... -- А если я боюсь?.. Я могу любить только строгую женщину, которой буду бояться... А в Елене Петровне именно есть то, что на меня производит впечатление. Ты, пожалуйста, не смейся... Притом ты решительно ничего не понимаешь в подобных делах, хотя и проделала некоторые научные опыты. При случае скажи Елене Петровне, что я того... то-есть ты объясни всё в шутливом тоне... -- Перестань говорить глупости... Можно подумать, что ты собираешься занять денег у Елены Петровны. Взглянув в лицо Эжену, Честюнина только всплеснула руками: она увидела, что он уже успел это устроить. -- Успокойся, пожалуйста, не у неё занял...-- объяснял Эжен с виноватой улыбкой.-- А у него, у чучела, как говорит Катя. Ну, скажи на милость, для чего ему деньги, чучелу? Совершенно излишний балласт, притом я выбрал такой момент, когда чучелки не было дома. -- Ах, Эжен, Эжен!.. -- Подожди, я еще буду впоследствии министром финансов. Вот увидишь... Я по натуре финансист. Кстати, Мариэтта... -- Ты, кажется, хочешь посвятить меня в какую-то финансовую тайну? -- Неужели у тебя не найдется несчастных трех рублей? У предков мне кредит закрыт окончательно, что я считаю прямо противоестественным... Эжен обладал способностью приставать до того, что от него приходилось откупаться, и Честюнина часто отдавала ему последние гроши, не рассчитывая, конечно, на возврат, как было и сейчас. Разве можно было обижаться на Эжена? -- Это петербургское болотное растение,-- охарактеризовал его Сергей Петрович. Дядю Честюнина видела только раз, и то мельком. Старик сильно опустился и казался таким жалким. У Честюниной не повернулся язык спросить его о домашних делах. Они постояли на тротуаре несколько минут, поговорили о чем-то постороннем и разошлись. О Кате известия получались только через Эжена, котфый навещал сестру. -- Она теперь вся поглощена семейным счастьем,-- коротко объяснял Эжен.-- Да... А муж прекрасный человек, и я решительно не понимаю, что предки имеют против него. Восхитительный мужчина... Мы с ним как-то вместе ездили закладывать Катин браслет -- помнишь, с сапфиром? Ну, я ему помог, а потом мы завернули к Кюба... -- Что же Катя? -- Катя, брат, настоящая женщина: каждый шаг мужа для неё священен... Она была даже рада, что могла доставить мужу случай немного развлечься.

VI

У Брусницыных по вечерам иногда собирались "свои", т.-е. университетские. Большинство -- готовившиеся к магистерскому экзамену, или работавшие над диссертацией, или доценты. Это был особый мирок, поглощенный своими университетскими интересами. Честюнину особенно интересовали эти будущие ученые, профессора и подвижники науки, представлявшие собой вторую стадию студенчества. Она мысленно сравнивала этих университетских людей со студенческим миром, и сравнение было не в пользу первых. Здесь чувствовалось уже какое-то охлаждение, интересы суживались, и на первый план выдвигалось свое я. Карьеристами назвать их было нельзя, но было что-то в этом роде, хотя и прикрытое хорошими словами. Там, в студенческих кружках охватывала молодая теплота, а здесь уже начиналась рассудочность. При случае "свои" не щадили друг друга и открывали карты: один имел сильную поддержку в знаменитом профессоре, другой прокладывал дорогу докладами и сообщениями по ученым обществам, третий рассчитывал на выдающуюся работу -- у каждого был свой метод борьбы за ученое существование. Глядя на них, Честюниной как-то не верилось, что вот эти корректные, выдержанные молодые люди еще недавно были студентами, шумели по аудиториям, спорили и горячились в своем студенческом кружке и вообще увлекались. -- Вы не видали, Марья Гавриловна, как объезжают молодых лошадей?
– - объяснял Брусницын.-- То же самое... Сначала молодая лошадка брыкается, бунтует, а потом успокоится и привыкает к своим оглоблям. У каждого из нас есть такие оглобли... Вероятно, теперь вы иногда критикуете и даже осуждаете нас, университетских, а придет время -- и сами будете такой же. -- Нет, такой не буду, Сергей Петрович. Это не значит, что я считаю себя каким-то счастливым исключением,-- просто, я не могу быть именно такой. -- Вы соскучились о своих студенческих кружках? -- Да... Брусницын подумал и добродушно прибавил: -- Вы правы, Марья Гавриловна, с той поправкой, что молодость не повторяется, а с ней и молодая искренность, и порывы, и счастливая самоуверенность, и всё то, чем красна каждая весна. Последнее Честюнина уже могла проверить собственным опытом. Бывая в академии на лекциях, она уже не испытывала того волнения, как в прошлом году. Да и другие слушательницы тоже. Это было не разочарование и не усталость, а что-то другое, чему нельзя подобрать определенного названия. -- А ведь мы уже старенькие, Честюнина,-- говорила раз Морозова, когда они вместе гуляли по коридору.-- Вот посмотрите на новеньких первокурсниц... Как они торопятся, суетятся, какой деловой вид у каждой -- ведь и мы были такими же. Морозова рассказывала последние кружковые новости -- в собственном смысле нового ничего не было, а только повторялось старое. Кстати, неизвестно куда исчез Крюков. Говорят, что он совсем бросил академию. Впрочем, он всегда отличался легкомыслием, и наука немного потеряла в нем. Гении и бабьи пророки всё в том же положении,-- Морозова не могла обойтись без ядовитого словца. Её слова попадали в цель, потому что Честюнина уже начала чувствовать себя немного чужой среди увлекавшейся зеленой молодежи, принесшей в столицу такой запас нетронутых молодых сил. Это чувство особенно усилилось, когда она случайно попала в кружок Бурмистрова. Там было всё по-старому, те же разговоры и те же поклонницы гениального человека. Да, всё было то же, а Честюнина слушала молодых ораторов и думала про себя, что из них выйдет лет через десять. Это старческое настроение огорчало её, но она не могла от него отделаться. Неужели в этом и заключается тот опыт жизни, которым грозят юности все старики? И он будет расти с каждым годом, пока человек не достигнет той степени мудрости, когда от него останется одна труха. А главное, не было уже того настроения, которое её охватывало еще в прошлом году. После этого печального опыта Честюнина вернулась домой в самом грустном настроении и обвинила себя в том старчестве, о котором говорила Морозова. Не старилась и оставалась вечно-молодой одна наука, и Честюнина с каким-то особенным азартом накидывалась на занятия. Это был её дом, где чувствовалось так легко и бодро. Судьба Кати беспокоила Честюнину, но девушка не решалась отправиться на квартиру Парасковеи Пятницы, где для неё оставались еще тяжелые воспоминания. Сама Катя не подавала о себе никаких известий, кроме поклонов, которые привозил Эжен. Но незадолго до рождества Честюнина неожиданно встретила её на улице. Катя ехала на извозчике, выскочила из саней и бросилась её обнимать. -- Нехорошая, нехорошая...-- повторяла она.-- Разве можно так забывать сестру? Я думала, что ты умерла, вывихнула ногу или вышла замуж за этого чучелу ботаника... --- Первого и второго нет, а третьего не будет... -- Ну, это твое дело. Мне что-то рассказывал Эжен... Ах, виновата, это он влюблен в эту чучелку. Ха-ха... А знаешь, я собралась к тебе, Манюрочка. У меня есть очень и очень серьезное дело... да. Знаешь, откуда я теперь еду? -- С репетиции, конечно... -- А вот и не угадала... Еду сейчас из редакции одной газеты, в которой разнесли мужа. Ездила объясняться, но опять не застала редактора. Подозреваю, что он просто прячется. А уж я бы его так отчитала, так отчитала! Представь себе, они не признают никакого таланта у Валерия... Ни-ка-ко-го!.. Как тебе это нравится?.. У Валерия нет таланта?! -- Мне кажется, Катя, что лучше было бы твоему мужу самому объясниться с редактором... -- Ах, ты ничего не понимаешь, Манюрочка... Во-первых, всякий артист самолюбив, а во-вторых, он и не подозревает о моих хлопотах. Валерий ни за что на свете не позволил бы такие объяснения -- он слишком горд для этого. Есть, Манюрочка, благородная гордость артиста... Да. Я этого раньше совсем не понимала... Катя ужасно торопилась, несколько раз начинала прощаться и кончила тем, что отпустила своего извозчика и поехала к Честюниной. Ей нужно было выговориться и излить свою душу. Честюнина была очень рада её видеть и рассматривала такими глазами, точно Катя вернулась из какого-то далекого путешествия. Катя болтала всю дорогу, смеялась, бранила какого-то антрепренера и непременно хотела ехать опять в редакцию. Когда они подъехали уже к самой квартире, Катя заявила: -- Манюрка, знаешь, что я тебе скажу?.. -- Я слушаю... -- Я давно не видала тебя, а сегодня смотрю и... Ведь ты красавица, глупая моя Манюрочка! И настоящая красавица, строгая славянка... Черты лица не совсем правильны, но это придает только пикантность. Поверни немного голову... вот так... Прелесть! Чему ты смеешься, дурочка? Вот спросим извозчика.. Извозчик, которая барышня красивее? Извозчик повернул, улыбавшееся лицо, почесал в затылке и проговорил: -- Которая красивее? А обе никуда не годитесь... -- Вот тебе раз!.. Почему же не годимся? -- Какая же красота, ежели вдвоем-то фунта не подымете? Главная причина, что господская кость жидкая... Катя расхохоталась до слез. -- Вот это так анатомия: жидкая кость. А впрочем, почему бы истине не изрекаться устами петербургского Ваньки... Вот тебе, Ванька, гривенник на чай. Поднимаясь по лестнице, Катя продолжала болтать. -- Знаешь, Манюра, если б я была мужчиной, я влюбилась бы в тебя... И никому бы не отдала. Какие глупые эти мужчины вообще, и чего смотрит твой чучелистый ботаник. Нужно быть окончательно слепым, чтобы упустить такую женщину... Настоящие красавицы не те, у которых академически-правильные лица, а те, у которых есть внутренняя красота. Бог справедлив и дал женщине красоту, чтобы пополнить кое-какие недостатки. Когда они вошли в комнату, этот гимн красоте неожиданно превратился в довольно неприятное объяснение, как это могло быть только у Кати. -- Знаешь, Манюрочка, у меня мелькнула счастливая мысль,-- заявила она восторженно.-- Поезжай ты в редакцию и объяснись. -- Я?!. -- Да, да, именно ты... Представь себе положение редактора, когда ьойдет такая девушка, как ты, и объяснит ему всю его подлось. Я уверена, что он просто не понимает, что делает, а ты ему и объяснишь всё. У тебя, знаешь, такой внушительный. вид весталки с Выборгской стороны... Ты ему скажи, что Зазер-Романов выдающийся талант, что он скоро прогремит на всю Россию, что ему нужно сделать только первый шаг к славе... Одним словом, ты это сумеешь сделать. -- Ты это, конечно, не серьезно? -- Совершенно серьезно... -- Не могу, к сожалению... -- Ты не можешь?.. А если я буду просить тебя на коленях?.. Если я не уйду отсюда?.. Я тебя сама завезу в редакцию и подожду на тротуаре... -- Катя, ты сошла с ума... -- А если от этого зависит вся моя жизнь?... -- Еще раз: не могу. -- Нет, ты не хочешь!.. Ты -- эгоистка, ты -- бесчувственная, ты... ты... Одним словом, я тебя не хочу больше знать и отрекаюсь от тебя навсегда. Вот до чего ты меня довела, несчастная... Катя наговорила еще каких-то дерзостей, повернулась и, не прощаясь, вышла из комнаты. Но из коридора она вернулась, вспомнив, что позабыла хлопнуть дверью. Приоткрыв дверь, она просунула голову и заявила: -- Если бы был Крюков, он бы всё это сделал. Вот тебе... Удар двери был настолько силен, что из соседнего номера показалась голова Брусницына. Он посмотрел на Катю удивленными глазами и спросил: -- Это вы? -- Да я... то-есть не я, а дверь. -- Но ведь так можно её и сломать... -- А вам её жаль, то-есть дверь?.. Какой вы добрый... Вот дверь жалеете, а когда человека преследуют и губят -- вам всё равно. Вы все бесчувственные... Ну, что ей стоит заехать в редакцию? Я подождала бы её на тротуаре... Понимаете: всего несколько слов. Но это какое-то чудовище, девица без сердца, медицинский препарат, северный полюс в юбке, синий чулок... Еще никогда и никто в жизни так меня не оскорблял! Понимаете? Ботаник смотрел на разгорячившуюся даму и ничего не мог понять, что её еще более разозлило. -- Позвольте, мне кажется, что я вас где-то встречал,-- неожиданно заявил он и улыбнулся уже совсем не к месту. -- Очень даже просто: я сестра вашей Марьи Гавриловны... – - Ах, да... Это вы меня называете чучелом, а сестру чучелкой? Да, припомнил... Но, позвольте, почему же вы называете Марью Гавриловну нашей? -- Как я это объясню вам, когда вы всё равно ничего не поймете... -- Вы думаете, что не пойму? -- Я убеждена... Идите и скажите вашей Марье Гавриловне, что она просто дрянь и больше ничего. Идите сейчас... Что же вы стоите? -- Позвольте... Я всё-таки ничего не понимаю, сударыня. В ответ послышался истерический плач. Брусницын взял Катю за руку и повел к себе в комнату. -- Вы успокойтесь, ради бога,-- уговаривал он.-- Выпейте воды... Если Марья Гавриловна не могла вам помочь, так, может быть, это могу сделать я. Во всяком случае, не следует падать духом... Катя сидела на "ученом кресле" у письменного стола, пила воду, плакала и довольно бессвязно передала, в чем дело. Брусницын слушал её, подняв брови, и никак не мог припомнить, что нужно сделать еще, когда дама плачет. -- Послушайте, сударыня, отчего вы мне не объяснили всего сразу? Да я сам съезжу в редакцию и переговорю... Знаете, мне не раз случалось иметь такие объяснения... гм... да... Да поедемте хоть сейчас. Впрочем, нет, у вас лицо заплаканное. -- Вы -- благородный человек, единственный благородный человек... Эта трогательная сцена была нарушена появлением "чучелки". Елена Петровна очень строго посмотрела на Катю, а когда брат заявил о своем намерении ехать в редакцию -- только пожала плечами. -- Вы меня презираете?-- как-то по-детски спрашивала её Катя. -- Я? Я вас вижу во второй раз и совсем не знаю,-- с леденящей холодностью ответила Елена Петровна.

VII

Это было довольно курьезное путешествие. Катя страшно торопилась и попеременно называла Брусницына то Сергеем Петровичем, то Петром Сергеичем. Она раза два успела рассказать о неблагородном поступке Честюниной, обругала того же неизвестного антрепренера и кончила тем, что, когда они подъезжали к редакции, изъявила скромное желание съесть порцию мороженого. -- Нет, мы сначала кончим дело,-- протестовал Брусницын. Редакция газеты "Уголек" помещалась недалеко от Невского, и Катя осталась дожидаться на извозчике. Ей показалось, что прошла целая вечность, пока чучело вел переговоры. Когда он вышел на подъезд, она заявила: -- Едемте к Филиппову пить кофе... У меня вся душа замерзла. Вы всё устроили? -- Да... то-есть переговорил. Редактор был очень любезен и дал объяснение по существу. Представьте себе, он прежде всего спросил меня, видел ли я вашего мужа на сцене, и я очутился в самом неловком положении... -- И вы не нашлись что-нибудь солгать? Ах, боже мой... -- Но ведь я не знаю даже его амплуа? -- Гамлет, Карл Моор, "Бедность не порок", "Две сиротки"... -- А потом редактор объяснил мне, что... извините... что у вашего мужа никакого таланта нет, а только одни претензии. -- Это он из зависти... Против мужа ведут интригу, и все газеты подкуплены. Я так и знала... да. Но это всё равно, Петр Сергеич... Вы ведь тоже хотите кофе?.. Мысль о кофе теперь заслоняла решительно все остальные благородные побуждения, и Катя даже не могла рассердиться по-настоящему на жестокого редактора. Выпив кофе, она пришла в свое обычное благодушное настроение и весело проговорила: -- Сергей Петрович, вы, вероятно, считаете меня сумасшедшей... Он добродушно улыбнулся, и Кате сделалось совсем весело. А ведь он славный, чучело... Брусницын приходил к тому же заключению, любуясь своей красивой дамой. Как она была хороша сейчас, эта милая взбалмошная Катя. Сколько подзадоривающей наивности, веселья, непосредственности -- она не жила, а горела. Брусницыну хотелось, ей еще помочь в чем-нибудь, утешить, защитить и опять любоваться этим чудным женским лицом с детскими глазами. Ему доставляло наслаждение смотреть, как она ела пирожное, как брала свою чашку кофе, как поправляла выбивавшиеся из-под шапочки волосы и смеялась от каждого движения, точно вся состояла из одного веселья. -- Я была так голодна, что готова была съесть Исаакиевский собор,-- смеялась Катя, кончая кофе.-- А вот съела три пирожка и больше не могу... Не правда ли, как странно устроен человек? -- О, да... очень странно. -- Вы меня проводите немного, Петр Сергеич? -- С величайшим удовольствием. Катя смотрела на него улыбавшимися глазами и наслаждалась своей силой. Да, она уже чувствовала его в своей власти, и ей еще хотелось заставить его что-нибудь сделать такое, чего он никогда не делал. Они вышли из булочной под руку, как хорошие старые знакомые, и чучело был счастлив, чувствуя, как она крепко опирается на его руку. Они шли по Невскому, и Катя останавливалась перед каждым магазином. По пути она успела рассказать, как случайно познакомилась со своим мужем, чего ей стоило уйти из отцовского дома, как её любит муж, как он будет любить её еще больше, когда она сделается знаменитой артисткой, и т. д. и т. д. -- Ах, цветы!.. Боже мой, сколько цветов, Сергей Петрович... Если бы вы знали, как я люблю цветы. Они ведь походят на женщин и так же скоро вянут. Если бы они могли говорить... Мне кажется, что в каждом цветочке скрыто что-то таинственное, какая-то быстро проходящая тайна, и мне хочется сказать за него: "любуйтесь мной -- я скоро умру"... Потом мне хочется иногда плакать, когда я держу цветы в руках. Вы не знаете, почему? Он не знал, и её рука сделала нетерпеливое движение. -- Как же вы не знаете, когда это уже ваша область, то-есть ботаника? Чему же вы учитесь? Он повел её в магазин, выбрал букет белых цветов и молча поднес ей. Катя покраснела от восторга и спрятала свое счастливое лицо в цветах. Когда они выходили из магазина, она проговорила с грустью: -- Почему вы выбрали белые цветы? Они напоминают о смерти... -- Можно переменить... Вернемтесь. -- О, нет... Это судьба, а против судьбы нельзя итти. Усаживая Катю на извозчика, Бруспицын сказал каким-то виноватым голосом: -- Если вам, Екатерина Васильевна, что-нибудь будет нужно,-- я всегда к вашим услугам... -- Вы это серьезно? да?-- печально ответила она.-- Вероятно, у меня такой вид, как у человека, который будет нуждаться в чужой помощи?.. Когда Катя скрылась в живом потоке двигающихся по Невскому экипажей, Брусницын не знал, что ему делать. Он стоял и улыбался, еще полный полученными впечатлениями. Странно, что он старался представить её лицо и не мог -- оно точно испарилось. Но её голос и смех еще стояли в его ушах, точно далекое эхо, и он даже прислушивался к нему. Куда мчатся эти экипажи? Куда бежит по панели публика? Почему начал падать легкий снежок? Он стоял и боялся шевельнуться, чтобы не потерять что-то такое хорошее и молодое, что его наполняло сейчас. А тут еще мысль о Васильевском острове, где сестра ждет его обедать. Это уже была проза. -- Извозчик... -- Куда прикажете, господин? -- На Выборгскую... Брусницын опомнился, только когда они выехали на Неву. Извозчик, кажется, сошел с ума... -- Ведь я тебя на Васильевский рядил? -- Никак нет... На Выборгскую, господин. -- Ты ошибаешься... Поворачивай на Васильевский. Всю дорогу Брусницын думал о Кате и улыбался. Какая милая непоследовательность: мороженое, кофе, пирожки, цветы... А как она хорошо говорила о цветах! Не правда ли? И потом эта мысль о смерти... Ему вдруг сделалось её жаль, жаль именно такой, какой она сегодня была -- ведь она тоже цветок. "Любуйтесь мной -- я скоро умру"... А всего удивительнее то, что, скажи то же самое, что говорила она -- скажи другой, вышло бы и нелепо, и глупо, и смешно. "Не правда ли, как странно устроен человек?" -- подумал он её фразой. Через три дня Брусницын получил удивительнейшее письмо, какое только доставлял когда-нибудь петербургский почтамт: "Возлюбленный (так называли друг друга первые христиане, и если вам будет угодно когда-нибудь писать мне, то пишите: "возлюбленная", но только не сестра -- у вас есть сестра, и я не желаю повторяться), белые цветы завяли... Я сегодня плакала над ними (причины неизвестны). Потом мне захотелось написать вам, но я решительно не знаю, о чем писать. Еще потом: я эти дни много думала о вас. Ах, как хорошо думала... Есть такие хорошие-хорошие мысли, которые трудно назвать словами. Как вы опишете розовый или синий цвет слепому? Собственно, это были не мысли, а настроение... я чувствую себя добрее, лучше и чище, когда такое настроение овладевает мной. Есть высший обиход мыслей и чувств, доступный только избранникам, есть высшие отношения, пред которыми всё остальное блекнет, как ваши белые цветы. А я так ими любовалась и думала о том, как хорошо вы тогда меня жалели, то-есть когда я уехала. Отчего я знаю последнее? Я в высшей степени суеверна, и у меня есть постоянно какое-нибудь роковое предчувствие -- это уже область мистической мнительности. Жму вашу руку, возлюбленный. Ядовитый болотный цветочек Катя". В приписке стояло: "Знаете, цветы счастливее нас, потому что не знают самого ужасного чувства -- скуки... Конечно, это кто-то сказал до меня, но, право, я сама это придумала". Брусницын перечитывал это сумасшедшее письмо десятки раз и находил в нем всё новый смысл. Потом, он ни слова не сказал о нем сестре -- это, кажется, был еще первый пример его братской неискренности. Что-то мешало быть ему откровенным даже с ней, с этим добрым гением, а затем у него явилось желание остаться одному, с глазу на глаз только с самим собою. Брусницын носил письмо постоянно с собою, как талисман, и потихоньку перечитывал его среди своих занятий. Ему тоже хотелось написать Кате, и он тоже не знал, что ей писать. Немалым препятствием для осуществления этого намерения служило и то, что письмо могло попасть в руки погибавшего великого артиста. Оставалось думать о Кате и смутно чего-то ожидать. Последнее было безумием, и Брусницын начинал проверять состояние своих умственных способностей. Настроение получалось, во всяком случае, мучительное по своей полной безвыходности. Но из него вывело неожиданно новое письмо Кати, полученное ровно через неделю. "Пользуюсь правом, которое вы мне дали,-- писала она, -- и обращаюсь к вам, возлюбленный, с требованием, чтобы вы были сегодня вечером в той самой булочной Филиппова, где мы пили тогда кофе. Я приеду ровно в восемь часов вечера". Брусницын, конечно, был там, и, конечно, Елена Петровна ничего не знала об этом нарушении добрых нравов -- больше, он почему-то счел нужным прямо обмануть её, сказав, что отправляется в какое-то ученое заседание. Для чего он сделал последнее -- меньше всего мог объяснить он сам. Катя заставила подождать себя целых полчаса. -- Как вы добры, Сергей Петрович,-- говорила она, крепко пожимая его руку. Она была бледна и чем-то встревожена. Присев к столику и не снимая перчаток, она проговорила без всяких предисловий: -- Что бы вы сказали, если бы вместо сегодняшнего письма к вам явилась я сама... и со всем багажом? -- Что такое случилось? -- Меня удержал только страх пред вашей милой чучелкой, которая выгнала бы меня в шею... Я ушла от мужа, и мне некуда деваться. Решительно некуда... К отцу я не могу вернуться, Манюрку ненавижу, близких знакомых нет... -- Я позволю нескромный вопрос... -- Почему я ушла от мужа? Ответ не нов и краток: негодяй... Чтобы убедиться в этом маленьком слове, мне нужно было полгода. -- Послушайте, Екатерина Васильевна, вы человек увлекающийся и, вероятно, преувеличиваете... Да, это бывает. -- Нет, всё кончено!.. -- Выслушайте меня... Вы раздражены, волнуетесь, преувеличиваете и делаетесь несправедливыми... -- Очень благодарна... -- Вот видите: вы даже на меня сердитесь, хотя я желаю вам только добра. Хотите, я сам съезжу к вашему мужу и переговорю с ним?.. -- Он вас убьет... Вы его не знаете: он всех убьет. После некоторых переговоров Катя согласилась, чтобы Брусницын съездил к мужу. Как оказалось, всё дело вышло из-за ревности. Великий артист поцеловал за кулисами какую-то хористку, и Катя это видела собственными глазами. Положим, что за кулисами многое позволяется, и муж объяснял, что это простой братский поцелуй, но Катя предвидела в будущем повторение таких братских чувств. Они сговорились встретиться через полтора часа здесь же, и Брусницын поехал на Выборгскую сторону. Его встретила Парасковея Пятница. -- Мне бы нужно видеть господина Зазер-Романова,-- заявил Брусницын. -- А для чего его вам нужно? -- Позвольте мне не отвечать на такой вопрос... Парасковея Пятница обиделась и молча указала на дверь. Любопытство было одним из недостатков Парасковеи Пятницы, и поэтому она осталась в коридоре. Она, как охотничья собака, чутьем слышала, что гость явился неспроста, и почему-то его появление связала сейчас же с исчезновением Кати. У женщин своя логика. И, действительно, скоро послышался крупный разговор, причем упоминалось имя Кати. -- Я удивляюсь одному, почему именно вы явились посредником?-- с гордостью спрашивал артист.-- Кто дал вам такое право? -- Я сам предложил Екатерине Васильевне... Но я тут ни при чем, и дело совсем не во мне. -- Позвольте, я могу только удивляться вашей смелости... Вы, кажется, считаете меня за дурака, милостивый государь? Какое вам дело до того, целовал я или не целовал кого-нибудь за кулисами, и почему именно я должен давать объяснения именно вам? Объяснение было бурное, то-есть горячился артист, а гость оставался спокойным, как рыба. Потом последовало какое-то соглашение, и они вышли вместе, так что Парасковея Пятница имела полное основание удивляться и приняла гостя за режиссера. -- В сущности, конечно, всегда нужно уступать женщине...-- говорил артист, когда они садились на извозчика. -- Непременно...-- подтвердил Брусницын.
– - Она ждет вас в булочной, и вы извинитесь. Разве это трудно сделать? -- Гм... Что же, я, собственно говоря, всегда готов... да...