IX.

Старик без шапки выбежал на улицу, где остановилась пара на-отлёт. Из легкой колясочки быстро соскочил мужчина средняго роста с длинною бородой, лет сорока пяти, и вежливо посторонился, давая дорогу громаднаго роста господину в шелковом цилиндре и золотых очках, еще очень молодому, но чрезвычайно тучному, он едва вылезал из коляски, которая только гнулась и трещала под этим десятипудовым бременем. Первый был сам Гвоздев, а второй, как я начинал догадываться, вероятно, г. Праведный. -- Вот нелегкая несет! Чистая свинья этот Праведный,-- ворчала Евмения, нерицо ломая пальцы и сдвигая брови. -- Пожалуйте-с, сюда-с!... Тут потолок-с, Аристарх Прохор... Ах, пожалуйста, нагнитесь сильнее, г. Праведный!... Не знаю, как вас по имени и отчеству назвать-с,-- лепетал Калин Калиныч, отворив дверь пред гостями и почтительно пятясь у них под самым носом. -- Марк Киприяныч,-- пробасил г. Праведный, заглядывая в дверь и точно не решаясь войти в избушку. -- Вот и отлично-с. У меня дядю с матерней стороны тоже Марком звали-с. Только он, царство ему небесное, сильно зашибал-с водкой-с... Вы, Марк Киприяныч, вот о палати головкой не стукнитесь... Все собираюсь их как-нибудь убрать-с... -- Ну, здравствуйте, дядюшка!-- здоровался Гвоздев с Калин Калинычем и искоса взглядывая в мою сторону. -- Мы, кажется, знакомы?-- заговорил Гвоздев своим вкрадчивым, мягким тенором, протягивая мне руку.-- Если не ошибаюсь, я имел честь принимать вас в своем доме? В последний раз я видел Гвоздева лет пять назад, и за эти пять лет он, кажется, нисколько не изменился, по крайней мере не, постарел ни на волос, а даже, пожалуй, помолодел и выглядел свежее, только волоса на верхушке головы значительно поредели и образовали довольно почтенную лысину. Широкое лицо Гвоздева, с окладистой длинною бородой, с выдававшимися скулами и широким носом, принадлежало к тому типу русских лиц, которыя Островский в одной из своих комедий называет "опойковыми" и "суздальскаго письма"; но в этом лице была одна резкая особенность: густыя сросшияся брови и глубоко ввалившиеся небольшие глаза горели напряженно и болезненно и придавали физиономии какой-то неприятный оттенок отчаянной решимости. По своей небольшой фигуре Гвоздев был очень приличен и даже изящен и ужь совсем не походил на сидельца, а плавныя, мягкия движения придавали ему какое-то особенное чувство собственнаго достоинства. Когда он начинал говорить, то совсем опускал глаза и старался подвинуться к вам как можно ближе. Эта кошачья вкрадчивая манера и, особенно, плавныя мягкия движения внушали невольное чувство инстинктивнаго отвращения, точно он все подкрадывался и выжидал только удобнаго момента, чтобы запустить в вас когти. -- Мой поверенный!-- коротко отрекомендовал Гвоздев своего адвоката, который только засопел тяжело носом и вопросительно, нагло навел на меня свои на выкате серые глаза; оплывшая, неестественно красная физиономия г. Праведнаго не обещала ничего добраго, и на ней была отпечатана невозможная смесь какого-то страннаго добродушия и невообразимаго нахальства. -- Кандидат прав, Марк Праведный,-- рекомендовался защитник Гвоздева, протягивая мне свою медвежью лапищу, в пору любому бурлаку. За перегородкой послышалось сдержанное хихиканье, заставившее Калина Калиныча вспотеть лишний раз; но Гвоздев поспешил вывести старика из неловкаго положения, проговорив с мягкою улыбкой: -- А где же, дядюшка, моя сестричка? -- На что вам меня?-- отозвалась из-за перегородки Евмения. -- Да, вот, Марк Киприяныч желают с вами, сестричка, непременно познакомиться... -- А вы в адвокатах, что ли, у Марка Кинрияныча? Я полагаю, что у г. Праведнаго и свой язык есть. Калин Калиныч лукаво и многозначительно подмигнул мне: дескать, послушайте-ка, какия дерзкия слова Венушка умеет говорить. -- Марк Киприяныч непременно желает видеть вас, сестричка,-- продолжал Гвоздев, на носках подходя к самой перегородке. -- А если я не желаю видеть г. Неправеднаго?-- бойко отвечала Евмения, и за перегородкой послышался ея вызывающе-сдержанный смех. -- Силой милому не быть, Евмения Калиновна,-- добродушно забасил Праведный, стараясь тоже заглянуть за перегородку. -- Вы исповедывать опять меня приехали, так я же вперед вам говорю, что ничего вам не скажу: ничего, ничего, ничего!... Понимаете? У вас есть свой свидетель, так и целуйтесь с ним... Калин Калиныч благочестиво сложил губы ижицей и покачал своей круглой головой на манер тех фарфоровых китайцев, которых выставляют на окнах чайных магазинов. -- Да мы совсем не по этому делу приехали, сестричка,-- уверял Гвоздев, балансируя на своих коротких ножках. -- Я вам такая же сестричка, как ваш Неправедный мне братец,-- заговорила Евмения, выскакивая наконец из своей засады. -- Имею честь представиться: кандидат прав Марк Праведный!-- рекомендовался защитник Гвоздева и при этом состроил такую комическую физиономию, что Евмения только замахала руками. -- Ах, довольно, довольно!-- говорила девушка, задыхаясь от душившаго ее смеха.-- Где вы, Аристарх Прохорыч, отыскали такое чудище? -- Из Москвы-с, нарочно выписал, чтобы вам показать,-- проговорил Гвоздев с самой утонченной вежливостью, не выпуская руки Евмении.-- Даже привез его к вам в дом... Пока Калин Калиныч суетился около самовара, Праведный без церемонии подвинул стул к Евмении на такое близкое разстояние, что задевал ее своим толстым, как у слона, коленом; а Гвоздев опять обратился ко мне: -- А вы, вероятно, приехали на суд, да?... Слушать, как будут меня судить?... Тяжело вздохнув и опустив глаза, он заговорил взволнованным голосом: -- Да, да, вот до чего дожил, до какого позора! А все из-за чего?-- Из-за того, что хотел помочь человеку: тонул -- топор сулил, а вытащил -- топорища жаль... А я думаю так,-- заговорил еще тише Гвоздев, придвигаясь ко мне ближе,-- я думаю так: отчего же и не претерпеть за правду? Ведь, вот, будет суд, будут свидетели,-- все будет видно, как на ладони, всю подноготную выворотят; а если я ни в чем не виноват, кому будет стыдно, как вы полагаете?... И я совсем не жалуюсь на Евдокима Игнатьича, потому что он, можно так выразиться, действует совсем в ослеплении... Что же?-- я не ропщу, я даже рад, что все это дело дойдет до суда и мне дадут законную возможность возстановить свое доброе имя... Ведь они какие слухи про меня распускают, стыдно слушать... Ведь можно, конечно, обмануть одного человека, двух, наконец трех, а ведь тут будет пятьдесят человек одних свидетелей,-- им всем не заткнешь рта. А суд?... Тут одних юристов человек пятнадцать будет,-- все разберут. Все люди образованные, развитые, законы знают, как свои пять пальцев,-- от них не увернешься... Это не то, что наш брат-мужик, человек темный: куда ведут, туда и идешь,-- что сказали, тому и веришь. Не так ли, дядюшка? -- А, ведь, действительно-с, Аристарх Прохорыч,-- умиленно согласился старик, с каким-то благоговением заглядывая в рот "племянничка", откуда вылетали слова самой мудрости.-- Я так полагаио-с, по своему глупому разуму, что Евдоким Игнатьич, действительно, обижают вас в ослеплении-с... -- Да еще как, дядюшка!... Вы сами посудите, какую я теперь муку принимаю из-за каких-нибудь тридцати тысяч... Это из-за своего-то капитала я должен мучиться все равно как в аду... Ну, есть ли тут какой-нибудь смысл, дядюшка? -- Истинная ваша правда-с, Аристарх Прохорыч,-- говорил со смирением Калин Калиныч, который в присутствии Гвоздева чувствовал себя, кажется, совсем уничтоженным.-- А вот чайку-с, Аристарх Прохорыч? -- Отчего же, можно и чайку, дядюшка,-- соглашался Гвоздев, залезая в передний угол, причем ему пришлось немного потревожить свой почтенный живот, придавив его о столешницу. -- Уж вы извините нас за наше убожество-с, Аристарх Прохорыч!-- со смирением говорил Калин Калиныч, подавая Гвоздеву стакан чаю. -- Помилуйте, дядюшка, мы люди совсем простые!-- говорил Гвоздев, принимая стакан. Праведный, во время нашего разговора, кажется, успел обделать в исправности все, за чем приезжал,-- по крайней мере, но смущенному лицу Евмении и по ея опущенным глазам можно было прочитать довольно ясно: "Я -- ваша-делайте со мной, что хотите". Разговор с Праведным, приправленный пикантными анекдотами и bon mot, привел Евмению в какое-то опьянение, от котораго она не могла проснуться; время от времени она вся вздрагивала и заливалась своим неудержимым заразительным смехом, делая Праведному глазки. Калин Калиныч одним ухом тоже вслушивался в этот разговор и пришел от него в такой восторг, что, кажется, совсем позабыл о том, что его Евмения -- барышня и что она сидит чуть не на коленях у Праведнаго. Старик усердно утирал платком свое вспотевшее лицо и, задыхаясь от смеха, шептал одну и ту же фразу: "Вот, можно сказать, уморили-с, с перваго разу уморили-с!" -- Марк Киприяныч, стаканчик чайку-с?-- предлагал старик. Праведный вместо ответа продекламировал из "Коробейников" Некрасова четверостишие: Ах ты, зелие кабашное, Да китайские чаи, Да курение табашное,-- Бродим сами не свои!... -- И впрямь: бродим сами не свои,-- согласился Калин Калиныч,-- Откуда это вы, Марк Киприяныч, так складно говорить только научились? -- Ученье -- свет, почтеннейший Калин Калиныч!-- скромно отвечал Праведный, полузакрывая свои безстыжие глаза. -- Стаканчик чайку-с прикажете-с? -- Отчего же и не побаловаться китайской травкой, почтеннейший Калин Калиныч! Благодарствуйте. Все семьей разместились за небольшим столиком, не покрытым даже скатертью, потому что Евмения считала и скатерти таким же предразсудком, как ношение юбок. Лубочные архиереи и генералы смотрели со стен убогой лачужки Калина Калиныча на наш чай строго и укоризненно, точно завидовали этой веселой трапезе, где все смеялись и шутили. -- И вы будете уверять меня, что были студентом?-- спрашивала Евмения Праведнаго, кокетливо улыбаясь и делая глазки. -- Даже самым убогим студентом был,-- уверял Праведный, выпивая уже второй стакан с замечательным аппетитом.-- Да, да... Был беднее самого иова в дни его несчастия, и представьте себе, какой однажды вышел со мной преказусный случай. Жили мы, трое студентов, на Петербургской стороне, на Малой Дворянской улице,-- и как это случилось, право теперь не умею сказать,-- только в одно прекрасное утроу нас на троих осталось из всей одежды всего-на-все только старые калоши, поповский подрясник и старая поповская шляпа... Даже самых необходимейших принадлежностей мужского туалета не доставало, то-есть, по просту сказать,-- ужь извините, Евмения Калиновна, за мою откровенность!-- не осталось на троих даже одних штанов... Представьте себе, что происходило, когда одному из нас нужно было куда-нибудь выйти из дому... Но это еще ничего: выходили обыкновенно по вечерам, а история в том, что у меня была невеста, девушка из очень порядочнаго семейства, которая, не видя меня долго, понятно, очень, скучала о моей особе и в один прекрасный вечер вздумала мне сделать небольшой сюрприз: отыскала мою квартиру и явилась, так сказать, на крыльях любви... Представьте теперь, мое положение, господа! -- Ах, довольно, довольно!-- стонала Евмения, хватаясь за бока.-- Довольно!... У-мо-рили... -- Нет, ужь позвольте досказать,-- настаивал Празедный, раскуривая сигару.-- Вы ничего не имеете против моей сигары, почтеннейший Калин Калиныч? -- Нет-с, помилуйте-с,-- лепетал старик.-- Я ведь православный-с... -- Ну, дядюшка, есть грех, немного прикиржачиваете,-- мягко шутил Гвоздев. -- Ах, Аристарх Прохорыч, вам ей-богу-с грешно-с надо мной смеяться... -- Ну, дядюшка, не обижайтесь, я пошутил,-- успокоивал. Гвоздев огорченнаго Калина Калиныча. -- Господа, позвольте же мне анекдот-то докончить,-- лениво заметил Праведный, попыхивая синим дымком дорогой сигары.-- Согласитесь, господа, что моя невеста все-таки была женщина. -- О... ха-ха-ха!-- со слезами на глазах хохотала Евмения.-- Да, конечно, не мужчина же... -- Нет, и не то хотел сказать,-- поправлялся Праведный.-- Я хотел высказать ту мысль, что моя невеста, как женщина, конечно, была немного ревнива и могла заподозрить меня, по меньшей мере, в том, что у меня в комнате сидит какая-нибудь соперница и что я именно поэтому не отворяю ей двери... Кажется, ясно я выражаюсь? Ну-с, как, выдумаете, вышел я из этого чертовски-затруднительнаго положения? -- Ах, довольно, довольно, Праведный!-- кричала Евмения, кокетливо делая рукой такия движения, как будто отмахиваясь от комаров.-- Понятно, что было дальше... -- Нет, ужь позвольте докончить, Евмения Калиновна!-- упорно настаивал Праведный.-- Видите ли, у нас полкомнаты занимала братская кровать, на которой мы все вместе спали, вот я на нее и положил моих друзей, прикрыл их для приличия одеялом, а сам надел калоши и подрясник... Теперь представьте себе такую картину: на кровати из-под одеяла выставляются головы моих друзей, я стою посреди комнаты в поповском подряснике, а в отворенную дверь с изумлением смотрит моя невеста... Понятное дело, что все разрешилось смехом, и моя невеста только лишний раз убедилась, что я невинен, как сорок тысяч младенцев, так как мои товарищи меньше всего походили на женщину: у одного гусарские усы, у другого борода, как у Аарона. В комнате Калина Калиныча несколько минут стоял заразительный смех: смеялся Гвоздев, с достоинством поглаживая свою бороду, смеялся до слез Калин Калиныч, схватившись за бока и порываясь выскочить из-за стола, а Евмения, закатив глаза, только тяжело дышала, как загнанная лошадь. -- Ну, не желала бы я быть на месте вашей невесты, г. Праведный,-- заговорила Евмения, когда общий припадок смеха немного прошел.-- Хоть вы и оказались невиннее сорока тысяч младенцев, но все-таки... Где вы, Аристарх Прохорыч, откопали такого адвоката? -- Москва -- очень обширный город,-- скромно отвечал Гвоздев.-- Там умных людей все равно как у нас дров... Посидев еще немного и поговорив о каких-то пустяках, Гвоздев поднялся из-за стола и, обращаясь к Калину Калинычу, проговорил: -- Ну-с, дядюшка, сидят-сидят да и домой ходят... До приятнейшаго свидания! Праведный долго держал в своих красных лапищах руку Евмении и довольно фамильярно шепнул ей на ухо что-то такое, от чего даже Евмения вспыхнула вся до ушей, а Калин Калиныч строго сложил свои губы ижицей. Простившись, гости вышли в сопровождении Калина Калиныча. Он все время стоял у ворот, пока Праведный влезал в экипаж. Усаживаясь рядом с Праведным, Гвоздев вопросительно посмотрел на своего адвоката. -- Каши маслом не испортишь,-- многозначительно проговорил Праведный, не зная, куда деваться с своим ужаснейшим животом, упиравшимся ему в колени. Когда лошади тронулись, Праведный не менее многозначительно указывал пальцем на свой лоб, кивая головой в сторону избушки Калина Калиныча. Евмения сейчас же скрылась за перегородкой, а вошедший Калин Калиныч был очень встревожен: обычное неизменное добродушное настроение, казалось, совсем оставило старика. -- Приехали и уехали,-- думал он вслух, позабыв о моем присутствии.-- Венушка, о чем с тобой шептался этот Праведный? -- Анекдоты, родитель, разсказывал,-- отозвалась Евмения усталым голосом из-за своей перегородки. Я скоро простился с Калином Калинычем. Старик вышел провожать меня на крыльцо и, пожимая мою руку, заговорил: -- Ведь вот какой у меня карахтер сумнительный: ночь не буду спать, а все буду думать, зачем приезжал этот Праведный... Они может и с добром приезжали ко мне, а я все буду сумлеваться, потому больно ноне народ мудреный стал-с. Вот хоть Аристарх Прохорыч: ведь ужь знаю-с, что он виноват, во всем как есть виноват-с, а вот поди со мной, совесть ужь такая подлая,-- как заговорил он давича жалобныя слова, так вот у меня слезы и стоят в горле... Ей-богу-с... О-о-хо-хо! Горе душам нашим. Заходите на предки-то, милости просим! А я сейчас схожу к о. Нектарию,-- надо будет поговорить с ним, а то ужь очень сумнительно-с.

X.

Вечером в клубе слышалась музыка и говор. От нечего делать я пошел в общую залу, чтобы посмотреть на заводскую публику. Помещение клуба состояло всего из четырех комнат, меблированных с трактирною роскошью. Около стен неизменные диванчики, покрытые темно-красным трипом, венская мебель, затасканныя драпировки на окнах, захватанныя двери и бронзовая люстра в общей зале. Главную массу публики притягивала к себе карточная комната, а затем буфет. Около девяти часов обычная клубная публика, кажется, была в полном сборе; явились скучающия дамы и кавалеры; последние, прежде всего, летели, для подкрепления сил, в буфет. Музыка пиликала какую-то чепуху, под которую вяло толклось в общей зале несколько пар. Играли проезжие жиды, между прочим, показывавшие разные фокусы в своем искусстве. Так, один старый жид играл на скрипке попеременно то левой, то правою рукой, поворачивал свой инструмент на затылок, на спину. По дороге в буфет я неожиданно встретил самого ?едора Иваныча Заверткина, который тащил под руку Пальцева и издали кричал мне: -- Вот так пьет!... От роду ничего подобнаго не видал: как воду пьет! -- Кто и что пьет?-- спрашивал я, не понимая Заверткина. -- Ах, Господи!... Да все он же, Праведный, пьет... Представьте себе такую картину: он без бутылки водки не садится завтракать и подсидит ее один на один, за обедом выпивает таким же образом другую, а вечером еще шампанское душит, и ни в одном глазу... Понимаете: ни в одном глазу?! Это просто какой-то феномен... Да, ведь, вы только поймите: бутылку за завтраком, бутылку за обедом, вечером шампанское... Да, да, это решительно феномен. В спирт, прямо в спирт бы его следовало посадить, да ведь, каналья, спирт-то весь выпьет... Феномен, решительно феномен!... Эти два друга представляли и вместе, и порознь нечто Очень замечательное: ?едя Заверткин был тонок, вихляст и высок, горбился и раскачивался на ходу и постоянно вздергивал голову, как взнузданная лошадь; Пальцев, наоборот, был небольшого роста, некрасиво скроен, да плотно сшит, и выглядел кочнем, а когда шел, то имел привычку сильно размахивать руками и слегка переваливал на своих коротеньких ножках, точно откормленный селезень. Физиономия Заверткина носила на себе ясные следы непроходимой глупости, пошлости и задора; его небольшие слезившиеся серые глазки смотрели нахально до мерзости, а по сморщенным губам ползала отвратительная улыбка, какою смеются только люди глубоко и безнадежно развратные. Круглое румяное лицо Пальцева с рыжими щетинистыми усами было некрасиво, но приятно своим умным выражением; особенно хороши были его насмешливые глазки, юлившие под густыми рыжими бровями, как пара мышей. Пальцев вообще был очень умный человек, но его губил один недостаток: очень добрый и простой человек но душе, он имел удивительную способность врать,-- врать до того правдоподобно, что вводил в невольное заблуждение самых осторожных людей, хотя все заранее знали, что верить Пальцеву нельзя. Как добряк и чудак, Пальцев пользовался репутацией добраго малаго, которому многое сходило с рук, хотя он своими шуточками и прибауточками часто высказывал горькую правду прямо в глаза. Поговорив немного с нами, ?едя Заверткин неудержимо полетел дальше, вздергивая плечами и вытягивая длинную шею вперед; физиономия его дышала счастьем и довольством, и он, ероша свою козлиную бородку, кричал всем встречным: "Феномен, феномен... Решительно феномен!" -- Пустой колос голову кверху носит, ангел мой,-- лукаво заговорил Пальцев, подмигивая в сторону Заверткина.-- Совсем на чердаке-то пусто... Тут Пальцев соврал что-то совершенно невероятное и побрел в буфет. Музыка продолжала пилить какую-то невозможную польку местнаго произведения, под довольно громким названием "землетрясение". Нетанцующия дамы шпалерой поместились на бархатных диванчиках или парами бродили из комнаты в комнату с безнадежным выражением лиц; танцующая часть прекраснаго пола обмахивалась кокетливо веерами и очень походила на тех "живых стерлядей", которыя плавают в трактирных аквариумах, с тупым отчаянием стукаясь о толстыя стекла. Без крайняго сожаления нельзя было смотреть на этот "букет из полевых цветов", как выразился Пальцев о старозаводских дамах, козырем выступая под руку с одним из таких полевых цветов, который был чуть не вдвое выше своего кавалера и имел большое сходство с каланчой. Я долю вслушивался в разговоры этих удивительных существ: из всех способностей они не утратили только одну -- пройтись насчет своего ближняго самым ядовитым образом. -- Вы слышали?-- говорила толстая дама другой, тощей, как щепка.-- Согласитесь, ведь это, ужасно, ужасно!... Разговор шел о предстоящем процессе, и я навострил уши. -- Говорят, она подкуплена,-- отвечала дама-щепка. -- Да, да... Стриженые волосы, пенснэ на носу, учительница и, вдруг, подкуплена!... Как это вам понравится? Я думаю, что нынче ужь нигилизм не в моде, так вон пошли какия вещи... -- Это ужасно, ужасно!-- шептала дама-щепка, покачивай своей маленькой головой.-- Ведь у ней есть отец-старик... Смешной такой, но очень честный старик. Хоть бы она его пожалела: ведь это убьет его!... Дама-геркулес только махнула рукой. Этот букет полевых цветов скоро зашевелился во всем своем составе и зашумел, как листья на осине, когда в общей зале появилась Евмения с своими стрижеными волосами, тощими складками платья и пенснэ на носу. Все многозначительно улыбались и печально кивали головой, но Евмения, повидимому, очень хорошо привыкла к подобнаго рода сценам и шла с замечательным равнодушием сквозь строй косых взглядов, презрительных улыбок и обидных пожиманий плеч. Она кого-то искала глазами и, проходя мимо меня, спросила: -- Вы не видали Праведнаго? -- Нет. Его, кажется, нет здесь. Евмения пошла дальше, по направлению к буфету, и толстая дама опять принялась шептать своей соседке настолько громко, что мне было слышно каждое слово. -- Она сначала жила с одним учителем и бросила его, потом связалась с писарем, потом с Гвоздевым... -- Это ужасно, ужасно!-- шептала тощая дама, едва шевеля поблекшими губами. Это было действительно ужасно, если только все это была правда. Мне хотя и не было никакого дела до Евмении, но все-таки было жаль и вместе обидно не столько за эту странную белокурую девушку, сколько за несчастнаго Калина Калиныча, котораго общественное мнение казнило так безжалостно. Как бы вознегодовал старик, услышав подобные отзывы о своей Венушке!... А Евмения, обойдя все комнаты, снова подошла ко мне и села рядом на стул; взглянув на меня, она, кажется, догадалась о характере моих мыслей и желчно заговорила: -- Вы, вероятно, довольно наслушались на мой счет здесь, да?... О, оне все точат на мне свои языки... Я всем им -- бельмо на глазу. Вот посмотрите на эту толстую и на эту тощую: оне от одной скуки рады человека живьем сесть. Эта сухонькая исправно дует своего благовернаго башмаком прямо по зеркалу души, а толстая имеет свою довольно пикантную историю, только не стоит говорить, чтобы не быть похожей на них... Знаете, я видела сейчас Пальцева и он меня уверяет, что Праведный сошел с ума и его приковали на цепь... Ха-ха-ха! Вот ужь у кого в зубах не завязнет... Однако, Праведный -- порядочная свинья: обещал сюда придти и надул. Посмотрите, вон идет жена Заверткина... Не правда ли, какая красивая женщина? А рост какой, а цвет лица? Хоть сейчас на сцену. Жена Заверткина действительно была хороша: высокая, полная брюнетка с темными глазами и ленивыми движениями, она резко выделялась из всей толпы своей статной, красивою фигурой. Она шла в сопровождении какого-то довольно плюгаваго молодого человека с небольшой темной бородкой, длинным носом и безстыжими зеленоватыми глазами; он старался забеягать вперед своей дамы и по пути заглядывал на ея откры. тыя круглыя плечи и точеную полную шею. -- А это, знаете, кто с ней?-- спрашивала Евмения меня.-- Это -- директор нашего старозаводскаго техническаго училища... Какой-то грек, Димитраки по фамилии. Этот Димитраки получает ни больше, ни меньше как пять тысяч в год. А за что?-- Только за то, что умеет кланяться заводским управляющим... А вот подите вы, человек всего только три года как кончил курс в Петербургском университете и теперь загребает деньги совершенно даром, губит целое училище, развратничает и слывет у нас передовым человеком. Вы представьте себе только, этот Димитраки получит в год, ничего не делая, столько, сколько я должна буду заработывать целых семнадцать лет, считая по 300 рублей в год, а помощник учителя или помощница, получающие двенадцать рублей в месяц, должны работать целую жизнь. Вообще подлец с ног до головы! Где только таких берут... Ведь он в училище забрал на себя все предметы и ровно ничего не делает, в класс даже не ходит, а все пьянствует с ?едькой Заверткиным. Не правда ли, хороши гуси? А теперь Димитраки хочет еще рога приделать своему другу... Какая здесь отчаянная публика!... Вон земский доктор: посмотрите, пожалуйста, ведь это целый Олимп и сам Зевс ему в подметки не годится. Ха-ха-ха!... А вон еще лучше экземпляр,-- пожалуйста, обратите на него все свое внимание: это наш министр народнаго просвещения. Да, целый министр... "Министр народнаго просвещения" в это время с важностью проходил мимо нас вместе с земским доктором. Это походило на триумфальное шествие каких-то двух неведомых божеств, или на вступление счастливаго победителя в завоеванную провинцию. "Министр" был высокаго роста, худой и белокурый человек, лет сорока пяти, с выцветшим деревянным лицом и заложенными, по-министерски, руками за спину. Доктор, черноволосый мужчина с длинным, как огурец, лицом и маленькими глазками, ковырял пальцем в носу и смотрел кругом каким-то убийственно-равнодушным взглядом. Господи, какие иногда важные люди встречаются на Руси!... Даже вчуже делается страшно за тех простейших смертных, которым приходится обращаться к этим олимпийцам, не имеющим привычки поворачивать головы и обладающим необыкновенною способностью смотреть в одну точку. Так смотрят, говорит какая-то легенда, только орлы на солнце, да старозаводские доктора на своих пациентов. -- Посмотрите же вы пожалуйста на Митрошку нашего!-- шептала Евмения, указывая глазами на "Министра".-- Из волостных писарей попал в гласные, потом избран был членом земской управы и теперь заведывает всеми школами в уезде. Под его ведением находится семьдесят учительниц и столько же учителей; он всем нам говорит "ты" и заставляет дожидаться в передней по нескольку часов. Раз мне нужно было получить жалованье, и я довольно прозрачно намекнула ему на его министерския замашки, а он мне: "Хле-ее-еб за-за бррю-хо-ом нне ххо-одит!" -- "Извините, говорио, я не знала, что вы -- хлеб, а мы -- брюхо". А вы бы посмотрели, как он себя держит в школе, какия нотации читает всем и, главное, придирается к преподаванию, а сам своего имени не умеет поднисать. Вместо Митрофан Белохвост, пишет Мирофан Белофост... Скотина ужаснейшая и вообще, и в подробностях. Нашего брата-учителсй целыми десятками увольняет, особенно если ему не понравится чья-нибудь физиономия. -- Что же председатель управы смотрит? -- У нас председатель отличный человек и в такия мелочи не вмешивается. Он -- музыкант и играет, кажется, на всех инструментах, какие только существуют. Раз я еду к одной моей подруге, тоже учительнице- дорога дальняя, верст сорок, а время осеннее, распутица,-- я взяла верховую лошадь да по-мужски в седле и качу... Вы не верите? Ведь дороги здесь ужасныя, а нанять тройку не хватит финансов. Вот еду я и вдруг, слышу, догоняет меня какая-то тройка, колокольчик позванивает, а потом что-то как заревет в повозке,-- моя лошадь на дыбы. Я не удержалась в седле да в грязь, во весь бок. Тройка подехала, из экипажа выскакивает какой-то господин, помогает мне выбраться из грязи и извиняется, что он испугал нечаянно мою лошадь... Этой был сам председатель. Видите ли, у него была с собой какая-то громадная медная труба, гобой или тромбон,-- словом, что-то в роде этого,-- так он на ней и упражняется дорогой, потому что жена не дает ему играть на ней дома. Посмеялись и разехались... Очень образованный и очень честный человек, по музыка загубила... У нас ужь другой такой председатель-музыкант; а пока они играют, Митрошка всем и орудует. -- А я вас давно ищу, Евмения Калиновна,-- говорил Праведный, вваливаясь из боковой комнаты. -- А я вас давно жду, Марк Киприяныч,-- бойко отвечала Евмения.-- Вероятно, нагружались в буфете... для безопасности? -- По человеческой слабости испиваем сию горькую чашу... Праведный подал руку Евмении, извинился предо мной, что некоторым образом лишает меня дамы, и эта оригинальная, пара направилась к дверям в сад. Евмения гордо откинула свою белокурую головку назад и блестящими глазами смотрела на своего кавалера, который, вероятно, опять разсказывал анекдоты, потому что девушка громко смеялась и недоверчиво качала головой. -- Два сапога -- пара,-- шипела безбожная толстая дама, кивая головой в сторону удалявшейся пары.-- Сама назначает tete-a-tete, сама ведет его в сад... Это какая-то куртизанка!

XI.

Старозаводская jeuneusse doree в полном своем составе находилась в буфете, где происходили оживленные разговоры, сопровождаемые самыми обильными возлияниями. Кроме Пальцева, Заверткина, Димитраки, "Министра" и земскаго доктора тут присутствовал и сам Печенкин, сопровождаемый, как адютантами, бывшим исправником Хряпиным и своим поверенным. Средняго роста, приземистый и широкоплечий, с толстою головой и опухшим красным лицом, на котором резко выделялись, хитрые маленькие глазки и седая борода, Печенкин был коренным типом русскаго обстоятельнаго купечества с сильной азиатскою закваской. Хряпин -- очень высокий и когда-то очень красивый человек, с большой кудрявой головой, могучею грудью и тяжелою рукой, от которой, как говорила молва, много пошло туда, где нет ни печалей, ни воздыханий. Около стола, за которым сидел Печенкин, собралась почти вся публика, слушавшая что-то, что разсказывал сам старик, распивая и угощая всех шампанским. -- На той неделе поехали мы с "Мамочкой" в Загорск,-- разсказывал старик, кивая головой на Хряпина, котораго он почему-то называл "Мамочкой".-- Город большой, мы и загуляли, а вечером -- в трактир "Плевну". Ну, там арфянки, всякое прочее. Спели нам, поужинали, побезобразничали, а все скучно... Я и говорю: "Мамочка, скучно... Устрой, говорю, "Maмочка", какое-нибудь безобразие". А он молчит, а потом как сгребет салфетку да об пол всю эту музыку, арфянки бежать, а "Мамочка" поймал хозяина "Плевны", завязал его в салфетку да под стол и затолкал. Арфянки визжат, хозяин под столом орет караул, а мы с "Мамочкой" давай Бог ноги... О-о-хо-хо, согрешили мы, грешные! "Мамочка" сидел как ни в чем ни бывало, jeuneusse doree хохотала до слез, а подгулявший Заверткин от восторга даже полез целоваться с "Мамочкой". Появившийся Праведный привалил, конечно, прямо к буфету, где около этого столичнаго светила сейчас же собрался кружок, ожидавший тех удивительных анекдотов, которые умел разсказывать только один Праведный. Оставленный всеми, Печенкин вылил две оставшихся бутылки вина на салфетку и побрел в сопровождении своих адютантов в общую залу, где происходили танцы. Заверткин заглядывал прямо в рот своему идолу и глупо хохотал, как человек, которому щекотит подошвы; Пальцев поместился рядом с Праведным и, подмигивая одним глазом, говорил: -- А ведь, ангел мой, отлично вам живется на свете: сколько одного вина, ангел мой, выпьете. Вот про нас одних разговоров сколько: становой, говорят, чорту брат, и еще прибавят, ангел мой, такое что-нибудь, что хоть сквозь землю провалиться... Всякий на тебя пальцем указывает: становой с живого и мертваго дерет!... -- Ну, и у нас это бывает,-- хладнокровно отвечал Праведный, выпивая свою вечернюю порцию водки.-- Желал бы я вас поставить на мое место... Мне недавно, например, пришлось защищать одного субекта, который обвинялся в убийстве. Дело в том, что двое крестьян убили третьяго, который умер дома от пролома головы, и мне нужно было доказать только то, что мой доверитель в момент убийства находился на другом конце деревни, чем убитый... В этот момент со стороны танцевальной залы, послышался какой-то шум, крик и визг; все бросились из буфета. -- Ах, это опять Печенкин бушует, ангел мой!-- озабоченно говорил Пальцев, направляясь на шум вместе с другими. Скоро вся публика собралась в общей зале, где кучка дам боязливо столпилась в одном углу, а мужчины стеной окружили небольшую деревянную эстраду, на которой помещался оркестр. -- Руськую!.. Я говорю: руськую!-- кричал Печенкин, стуча кулаком по столу.-- Всех вас, христопродавцев-жидов, одним узлом завяжу... Руськую!... -- Нельзя-с, мы играем по росписанию-с,-- вежливо отвечал жидок-капельмейстер. -- Ах, ангел мой, так нельзя! Нельзя, ангел мой,-- кричал Пальцев, продираясь сквозь толпу к Печенкину.-- Здесь -- общественное место, ангел мой, дамы... -- А мне наплевать на ваших дам!-- кричал старик.-- Я весь бал за себя переведу... Сколько стоит все: получай и гуляй в мою голову вся почтенная публика. Руськую!... Пальцев немного пошептался с распорядителем и махнул музыкантам рукой; музыка грянула "Камаринскую", публика разступилась, и неистовый старик начал откалывать свою "руськую", так что седые волосы развевались на его голове да летели по воздуху длинныя нолы сюртука. Окончив пляску, Печенкин побрел опять в буфет. "Мамочка", как ручной медведь, лениво поплелся за стариком, покачиваясь на каблуках и расправляя свои могучия плечи. Публика, кажется, привыкла к подобным сценам, потому что сейчас же музыка заиграла прерванную кадриль и дамы принялись дотанцевывать четвертую фигуру. Димитраки танцевал с женой Заверткина и по его наглой, улыбавшейся физиономии было видно, что он говорил своей даме какия-нибудь пошлости. Я долго наблюдал эту странную, полуазиятскую публику, стараясь разгадать, какое удовольствие могли находить дамы и кавалеры в этой безтолковой толкотне. Я хотел отправиться в свой номер, как в углу одной комнаты заметил Евмению, которая сидела в каком-то полузабытьи и не слыхала, кажется, ничего, что происходило вокруг нея. Я назвал ее по имени. -- Ах, это вы!... Как вы испугали меня,-- заговорила девушка, точно обрадовавшись моему появлению.-- Что вы стоите? Садитесь... Вы, вероятно, удивились, что я могу задумываться, да? Евмения улыбнулась печальной, больной улыбкой, и мне показалось, что на ея больших глазах блеснули слезы. -- Вы слышали, как бушевал Печенкин? -- Когда? -- Да вот сейчас только. -- Ах, да... Нет, я не слыхала, но ведь это слишком обыкновенная история и нас этим не удивишь,-- усталым голосом говорила Евмения, нервно ощипывая какую-то ленточку на своем платье.-- Ведь это же скучно, наконец... Скучно, скучно, скучно!... Иногда думаешь про себя,-- продолжала Евмения, опустив глаза,-- стоит ли жить на свете... Ведь все равно, как в берлоге живешь!... Вот бы на сцену поступить... Девушка искоса взглянула на меня и продолжала уже взволнованным голосом: -- Можно бы полжизни отдать, чтобы другую половину прожить по-человечески... А как взглянешь на себя в зеркало, будто холодной водой и обольет: и мала, и суха, и безобразна... Такое отчаяние нападает, что не глядел бы на свет! Ах, еслибы мне рост,-- понимаете, всего бы несколько вершков прибавить росту,-- прямо бы на сцену поступила... Когда я бываю в театре, со мной просто дурно делается. И, ведь, чувствую, что сыграла бы, очень хорошо сыграла, особенно в драме,-- знаете... в "Грозе" Островскаго ту сцену, где Катерина мечтает и, потом, когда она начинает сходить с ума. Вот что я сыграла-бы, еслибы не проклятый мой рост! Я, как умел, разуверял Евмению, что недостаток роста на сцене делается незаметным, благодаря длинным шлейфам и большим каблукам, но что для сцены нужно очень серьезное образование и специальная подготовка, которой не достает даже лучшим русским актрисам. -- Да разве можно сделать из меня какой угодно подготовкой купчиху Катерину, бабу -- кровь с молоком?-- говорила Евмения, с презрением оглядывая себя. -- Ведь есть роли и кроме Катерины... -- Да, да... И вы думаете, что найдутся такия роли для меня? Евмения не слушала меня. Она думала о чем-то другом и, по своему обыкновению, неожиданно захохотала. -- Вот, я думаю, вы потешаетесь-то надо мной,-- говорила девушка, ломая пальцы:-- ведь прямая провинциальная дура, а еще захотела на сцену... Ха-ха-ха!... Дочь Калина Калиныча и -- на сцене: ведь это так же невозможно, как жареный лед, да?... Вы смеетесь надо мной, как над сумасшедшей, но я, ведь, нисколько не обижаюсь этим: по Савве и слава... У нас в Старом заводе бывают иногда любительские спектакли,-- немного успокоившись, разсказывала Евмения..-- Только они без скандала никогда не обходятся. У нас есть здесь немец-управляющий, Штукмахер; он придет на спектакль всегда вместе с Димитраки, и всегда пьянее вина, и начинают ругать актеров вслух всякими словами. Однажды дело дошло до того, что они, во время действия, бросились на сцену и давай колотить актеров и актрис. Штукмахер тогда сильно избил одного учителя, Младенцева. Впрочем, он уже не в первый раз его колотил: раз, на пожаре, этого же Младенцева Штукмахер до полусмерти избил палкой. -- Что же, Младенцев жаловался? -- Как же... Только, ведь, жаловаться приходилось Заверткину, а Заверткин всегда оправдывает Штукмахера, потому вместе безобразничают. Младенцев подал на Заверткина жалобу в сезд мировых судей, а сезд отказал, потому что там все благоприятели Заверткина насажены, а Митрошка, "Министр"-то наш, за это Младенцева из учителей в три шеи. -- Ну-с, а публика что смотрит, когда Штукмахер с Димитраки актеров колотят? -- Публика?... Да ведь они и публику не хуже нас ругают, так ужь мы привыкли к этому. В последний раз у нас спектакль был назначен в заводских конюшнях. Устроили сцену, места для публики. Только является Штукмахер, взял да комнату, из которой должны выходить актеры на сцену, и велел запереть, а нам на сцену и пришлось лазить со стороны публики... Ей-богу! А Штукмахер кричит: "А, такие сякие, пусть лазят, как собаки!..." Однако, прощайте,-- проговорила Евмения серьезным голосом, поднимаясь с места.-- Мне пора домой... Вон адвокат Печенкина высматривает меня, чтобы душу тянуть. Ведь, я свидетельница по этому дурацкому делу Гвоздева с Печенкиным, вот и пристают с ножом к горлу. Прощайте! Я сегодня страшно устала,-- говорила разбитым голосом Евмения, протягивая мне руку.-- Вероятно, увидимся на суде. Я проводил девушку до передней. Она молча кивнула мне головой и, быстро одевшись в какое-то ветхое пальто, исчезла в дверях. Вернувшись в клуб, я еще долго толкался между остальною публикой, продолжая думать об этом странном маленьком существе, повидимому, сгоравшем от избытка сил. У меня еще стоял в ушах ея дикий смех, резкая интонация голоса и те печальныя ноты, которыя прорывались так неожиданно сквозь эту бравировку и отчаянную веселость; в этом странном, злобно-подвижном лице учительницы скользило общею тенью что-то недосказанное, что-то, что давило ее и просило выхода. Маленькая комната с полками книг, фотографиями знаменитостей, кипами бумаг и гитарой в углу, затем сцена с Праведным и, наконец, этот разговор в клубе -- все это освещало Евмению с совершенно противоположных, ничего не имевших между собой общаго, сторон: то учительница, считающая верхом блаженства носить стриженые волосы и говорить дерзкия слова-то куртизанка, делающая глазки и кокетничающая с первым встречным; то будущая Рашель... Это были такия противоречия, которыя никак не укладывались в голове. Этому клубному дню суждено было закончиться крупным скандалом, героями котораго явились Заверткин и Димитраки. Еще с самаго начала вечера Заверткин заметил шашни Димитраки, но, как истинный европеец и образованный человек, он смолчал; а когда Димитраки, сидевший рядом с женой Заверткина, дошел до непозволительных вольностей, Заверткин уже не мог этого перенести и влепил греку полновесную затрещину. Эти неожиданно обострившияся отношения быстро перешли в драку, а затем в ужаснейшую свалку, так что недавние друзья, цвет и краса старозаводской jeuneiisse doree, долго катались по полу, испуская дикие вопли, пока Пальцев не вылил на них три графина холодной воды. -- Нет, Пальцев, ты понимаешь, зачем он с моей женой шашни заводит?-- кричал Заверткин, поправляя сехавший на горло жилет. -- Нельзя, ангел мой... Общественное место, ангел мои,-- успокоивал Пальцев, стараясь увести расходившагося супруга в буфет. -- Нет, ты скажи, что бы ты сделал, еслибы... еслибы твоей жене... а? Жене, а?!... Ведь я сам видел!... -- Я, ангел мой, на твоем месте выпил бы стакан холодной воды... Димитраки во время этого разговора успел улизнуть с порядочною царапиной на носу в буфет, где спешил привести в порядок некоторыя подробности в своем туалете,-- оне нуждались в серьезной ремонтировке. Эта буря в стакане воды так же неожиданно улеглась, как и возникла. Через каких-нибудь полчаса, благодаря стараниям Пальцева, недавние враги не только помирились, но даже разцеловались и, по требованию публики, исполнили "Стрелка". Димитраки и в пении хитрил: нет-нет -- и сфальшивит; но за то Заверткин был решительно неподражаем. Правда, он пел козлиным голосом и жестоко врал, но за то свое пение сопровождал такими красноречивыми жестами, так уморительно вздрагивал плечами и головой, что вся публика хохотала над ним до упаду. Даже сам "Министр" не избег этого воодушевления, так неожиданно охватившаго все общество, и побрел из клуба на свое пепелище, напевая себе под нос: О-он им было То и се, то и с-се, Н-но напр-расно было все, Бы-ыло все -- се... Да! Публика в буфете сильно поредела; оставались только клубные завсегдатаи. Печенкин давно нагрузился и сидел в буфете, опустив на грудь свою седую буйную голову. Что-то в роде раздумья накатилось на этого неистоваго сына природы, и трудно было сказать, о чем он думал: вставало ли перед его глазами его прошлое, или заботило его неизвестное будущее, или, может-быть, царь-хмель клонил долу эту седую голову. "Мамочка" тоже дремал, потягивая шампанское. -- "Мамочка", а "Мамочка",-- тихо говорил Печенкин, не подымая головы.-- Скучно, "Мамочка"... Спой, "Мамочка", "Воробышка". "Мамочка" откашлялся, поправил усы и приятным баритоном запел известную песню: У воробышка головушка болела, Да, ах, болела, болела!... -- О-охо-хо! Болела,-- шептал Печенкин, покачивая своей большой, как пивной котел, головой.-- Спасибо, "Мамочка", утешил старика... На одну ножку он припадает, Да, ах, все припадает!.. Выслушать знаменитое дело Печенкина с Гвоздевым мне не удалось, потому что оно было отложено за неявкой какого-то очень важнаго свидетеля.

XII.

Осенью я уехал в Петербург, где разныя неотложныя дела задержали меня года на два. Однажды, во время зимняго сезона, мне случилось быть на любительском спектакле в клубе художников. Бывая в театре, особенно на любительских спектаклях, я никогда не покупаю афиши и совсем не справляюсь ни о названии пьесы, ни о фамилиях актеров, дабы не испортить впечатления разными ожиданиями и предвкушениями. Я выбираю какой-нибудь дальний уголок и стараюсь представить себе, что передо мной проходят не герои и героини известной пьесы, не известные актеры и актрисы, а развертывается страница за страницей сама жизнь, какой создала ее мать-природа, время и обстоятельства. Если эта иллюзия удается, я совершенно неподвижно просиживаю всю пьесу и ухожу домой в отличном расположении духа, унося в голове большой запас сцен и характеров, наталкивающих мысль на множество новых вопросов и освежающих ее приливом новых сил. На этот раз публики было не много; когда занавес поднялся, сцена представляла небольшую, бедно-меблированную, комнату, в которой сидел седой старик, нетерпеливо поглядывавший в окно, ожидая возвращения дочери с уроков. От нечего делать, старик мечтал вслух, и в этих старческих мечтах автор вложил живую сердечную нотку, которая невольно подкупала в пользу этого размечтавшагося старика, переносила на его точку зрения и заставляла вместе с ним терпеливо поджидать возвращение дочери. Но вот знакомый стук в двери, старик с радостным лицом бросается на встречу своей любимице, которая издали кричит ему веселым молодым голосом, что она хочет есть, как волк. Дверь растворяется, в комнату вбегает девушка бедно, но прилично одетая, и звонко целует отца. Когда старик уходит в другую комнату, девушка в каком-то изнеможении начинает говорить, и совсем другим голосом, жалуясь на свою неблагодарную деятельность, усталость и скуку. Я сразу узнал в этой девушке Евмению Грехову, которая сильно изменилась в эти два года, но в ней еще осталась та же страстная порывистость, беззаботный смех и быстрые переходы от безумной веселости к печальным мыслям. Это был тот самый голос, который распевал в избушке Калина Калиныча балладу Гёте. Вся прелесть пьесы для меня пропала, и мне осталось только заняться наблюдениями тех перемен, которыя произошли в моей случайной знакомой за эти два года. А перемены в ней были громадны: Евмения, кажется, в совершенстве постигла науку, как держать себя, с тем инстинктом женщины, который дает ей какое-то особенное чутье понимать мельчайшия детали новой обстановки и применяться к ним с замечательною быстротой. В смелых жестах и развязных движениях Евмении виделось слишком много заимствованнаго из театров Буфф и Михайловскаго. Она успела перенять у французских актрис все то, чему никогда не научилась бы в Старом заводе. Евмения теперь в совершенстве владела длинным шлейфом и довольно ловко при поворотах откидывала шумевшия юбки ногой. Увы, это были настоящия накрахмаленныя юбки, которыя Евмения так недавно отрицала с таким самоотвержением и которыя теперь служили для нея необходимым дополнением. Вообще, вся фигура Евмении под руками ловких модисток сильно изменилась и сделалась выше и полнее. После перваго действия послышались аплодисменты,-- живая игра Евмении подогрела даже сонную петербургскую публику. Первым действием успех был обезпечен, а по окончании спектакля публика дружно вызывала Евмению несколько раз и в заключение поднесла ей букет. Я видел, с каким сияющим лицом схватила она этот букет, может-быть еще первую свою награду на сцене. -- У ней есть огонек,-- говорил за мной какой-то басистый голос.-- Правда, что она еще очень молода и непривыкла к сцене, но главное -- огонек... У ней есть эта артистическая жилка, есть кровь!... Немного побольше опытности -- и она может пойти далеко. Главное -- огонек, все дело в огоньке! Я оглянулся и сразу узнал г. Праведнаго, который беседовал с своим соседом; знаменитый адвокат сильно обрюзг и осунулся, а в волосах на голове утке слегка серебрилась седина. Праведный несколько раз принимался аплодировать и покровительственно улыбался, когда Евмения появлялась на аван-сцене и начинала бойко раскланиваться с публикой. Не оставалось больше сомнения, что Евмения добилась полнаго успеха, и я нарочно остался в клубе после спектакля, чтобы хоть издали взглянуть на ту метаморфозу, которая произошла в дочери Калина Калиныча. Шаг сделан громадный, и теперь уже он был освещен лучами перваго успеха, поэтому мне вдвойне было интересно взглянуть на Евмению, какой она явится не на сцене, а среди публики. Заняв столик в одной из боковых комнат, я терпеливо ждал появления Евмении; она скоро появилась под руку с каким-то белокурым офицером, одетая по последней моде, со спутанными ногами, волочившимся длинным трэном и гордо откинутой назад белокурой головкой. Кто бы мог подумать, что эта изящно одетая актриса, державшая себя так просто и естественно, точно она выросла в этой сфере,-- кто бы мог подумать, что это дочь Калины Калиныча, еще так недавно считавшая верхом блаженства носить стриженые волосы и украшать свой нос пенснэ. Евмения несколько раз прошла мимо меня, кокетливо обмахиваясь веером и делая глазки своему кавалеру. Проходя мимо меня еще раз и мельком взглянув в мою сторону, Евмения быстро выпростала руку от своего кавалера и, шелестя платьем, нерешительно подошла к моему столику. -- Если не ошибаюсь...-- заговорила она, прищуривая глаза. Мне только оставалось подтвердить основательность ея догадки и удостоверить свою личность. Евмения без церемонии поместилась за мой столик, совсем позабыв кавалера и свои светския манеры. -- Давно ли вы здесь?-- спрашивала Евмения, останавливая на моем лице свои серые глаза. Я в коротких словах разсказал ей незамысловатую историю моего пребывания в Петербурге, и Евмения, предупреждая мой вопрос, заговорила: -- Как же это мы с вами не встречались до сих пор? Это просто удивительно, потому что я, кажется, перебывала по сту раз везде, где только можно быть женщине. А помните Старый завод? Ха-ха-ха!... Вот бы удивились все, еслиб увидели меня здесь... Воображаю себе, какую бы рожу скроил наш Митрошка!... Помните "Министра"?... Посмотрела бы я, как хлеб за брюхом не ходит... Вот где дурак-то! Евмения научилась даже картавить и с особенным шиком произносила букву р. Она очень скоро и очень остроумно разсказала историю своего пребывания в Петербурге, куда приехала с тою целью, чтобы поступить на женские курсы при университете и, действительно, поступила, но скоро раздумала и ученую карьеру променяла на сцену. -- Меня удерживало только одно,-- опуская глаза, говорила тихо Евмения.-- Самая профессия актрисы не пользуется особенным уважением. Знаете, все смотрят как на женщину, которую можно купить... Мне оставалось сказать Евмении о ея сегоднешнем успехе, но на мои слова она печально улыбнулась и проговорила: -- Да, да... А вы, я думаю, хорошо подумали обо мне, встретив меня в этой компании?-- Евмения показала головой в сторону наблюдавшаго нас издали офицера.-- Вот дурак-то где!... И, ведь, главное, уверен, свинья этакая, что за хороший ужин и сто-рублевую бумажку все на свете можно купить... Идиот!... -- Однако, он может обидеться на вас, что заставляете его ждать,-- проговорил я. -- Обидеться?... Да разве эти свиньи могут на что-нибудь обижаться?... Они созданы с специальною целью платить за шампанское, которое мы пьем, устраивать пикники для нас... Ах, как весело бывает, когда на тройке мы ездим в Красный Кабачок или к Дороту! Я всегда сама правлю тройкой... -- Значит вам очень весело живется здесь? -- Как вам сказать... От тоски стараешься уверить себя, что очень весело, и дурачишься... -- И здесь тоска? -- Не то, чтобы тоска, а пустота... Понимаете? Я даже иногда жалею о Старом заводе, право! Там была хоть надежда впереди, а здесь и этого не осталось: плывешь по течению. А вы помните, как Праведный отчистил меня тогда на суде? И ведь совершенно напрасно... Все в один голос кричали, что я находилась в близких отношениях к Гвоздеву и что он меня подкупил; но, ей-богу, все это чистейшая ложь. Ах, я и позабыла, что вы тогда совсем не были на суде. Смех!... Родитель заплакал, а я -- ничего, только плюнула про себя. Мне тогда порядком досталось, но я не злопамятна. Ведь Гвоздева тогда оправдал Праведный. Да, совсем оправдал. Пять тысяч с него содрал за это удовольствие. Да чего лучше: Праведный ужинает с нами,-- пойдемте, он вам разскажет всю подноготную... Дело прошлое и скрывать нечего. А вы видели Праведнаго?-- спрашивала Евмения, когда я отказался от ужина "с нами".-- Находите, что он постарел?... Евмения через веер печально посмотрела на меня и прибавила: -- Если увидите отца, кланяйтесь ему... Мне иногда очень хочется видеть его. Бедный старик очень скучает обо мне и пишет мне пресмешныя письма, точно мне тринадцать лет. Знаете, по его письмам я начинаю догадываться, что он находится под влиянием этой Миронихи и, чего добраго, в одно прекрасное утро уклонится в раскол... Воображаю себе положение сладчайшаго о. Нектария: какую благочестиво-печальную физиономию он скроит по такому случаю. Ха-ха-ха!... А об Гвоздеве вы ничего не слыхали? Говорили, что Печенкин подал кассационную жалобу в сенат... А о Заверткине, Димитраке, Пальцеве тоже ничего не слыхали? Вот почтенное трио... Ха-ха-ха! Как бы желала я посмотреть на этих разбойников... Я думаю, пьют, подлецы, горькую! Белобрысый офицер опять прошел мимо и многозначительно посмотрел на нас. -- О, это ничего, ему моцион полезен,-- весело шутила Евмения.-- Этим саврасам не следует позволять много думать о себе,-- пусть прогуляется... Впрочем, мне ужь пора,-- мой князь, кажется, не на шутку начинает сердиться,-- вставая и поправляя спутавшийся трэн,-- говорила Евмения.-- Прощайте!... Офицер подал руку Евмении, она сделала несколько шагов с ним и, обернув свою белокурую головку, весело проговорила: -- Кланяйтесь же всем, всем! Грациозно кивнув мне в последний раз, Евмения удалилась с своим князем, немилосердо шелестя шелковым платьем и немного раскачиваясь на ходу; через минуту из соседней комнаты до меня донесся ея звонкий голос, очевидно отвечавший на чей-то вопрос. -- Я же говорю вам, что это мой родственник... троюродный брат. Понимаете, или нет? Теперь я понял печальную истину: Евмения была в своей роли и не нуждалась больше в декорациях. Она слишком увлеклась жаждой оторвать свою долю на этом пире прожигания жизни и, в обществе этих господ, с головой опустилась в ту сферу, где преобладающею страстью является безумная скачка за наслаждениями. Воспоминания о жизни в Старом заводе, бедной комнатке, уставленной книгами, старике-отце с его смешными письмами -- все это было теперь только подробностью, которая с одной стороны возбуждала сожаление, а с другой -- усугубляла живость текущих наслаждений. Когда я выходил из клуба с этими грустными мыслями, до меня долетел громкий взрыв смеха из той комнаты, в которой совершалось таинство веселаго ужина, а затем наступила тишина и послышались знакомые звуки баллады Гёте, которую пела Евмения: Родимый, лесной царь со мной говорит, Он золото, радость и перлы сулит...

XIII.

Наступила петербургская весна, с ея слякотью, холодом и только изредка солнечными днями. В один из таких редких дней, в конце апреля, мне случилось идти по солнечной стороне Невскаго проспекта. Было около трех часов по полудни и знаменитая улица кипела гулявшей публикой, спешившей показать весенние костюмы и полюбоваться солнечным светом. У магазина эстампов и картин Бегрова я остановился перед одним окном и машинально пробежал глазами ряд картин с избитыми, давно надоевшими сюжетами разных морских видов, уголков благословеннаго юга и еще какой-то чепухи, в роде итальянок у источников с открытыми руками и аппетитными икрами, испанок с подобранными до "невозможной невозможности" юбками, католических монахов, заглядывающих за корсажи хорошеньких поселянок, и т. д. И уже пошел было от магазина, как что-то точно кольнуло меня в сердце: в углу окна, в скромной раме, прятались маленькия картинки неизвестнаго художника. На первом плане картины стояла высокая, густая ель, а под ней прилепилась крохотная, полуразвалившаяся избушка, на самом краю крутого обрыва. За елью и избушкой виднелся далекий еловый лес, еще дальше -- невысокия горы и над всем этим глубоким куполом опрокинулось чистое, голубое, северное небо, едва тронутое, как серебряною пеной, белыми облачками. Как живыя встали предо мной картины и сцены далекаго Урала, безконечнаго леса, зеленых гор, привольной жизни старателей... Вспомнил я палаустный балаган Саввы Евстигнеича на берегу Балагурихи, Василису Мироновну и светлую душу Калина Калиныча. Как в тумане пришел я на квартиру и решил, что завтра же уезжаю из Петербурга. Живо промелькнула предо мной дорога от Петербурга до Перми. Москва, Нижний, Казань остались назади, и с парохода я перешел прямо на вокзал недавно открытой Уральской железной дороги, чистенький и свеженький, как только-что снесенное яичко. После загрязненных вокзалов Николаевской и Нижегородской дорог новое произведение Губонина и К° произвело на меня приятное впечатление, особенно при воспоминаниях той муки, какую приходилось выносить каждый раз, переваливая через Урал по блаженной памяти сибирскому тракту. Пестрая толпа публики сновала по платформе. Заводчики и золотопромышленники резко выдавались среди остальной публики своими внушительными физиономиями и солидными манерами; какие-то адвокаты тянули горькую за буфетом, разговаривая между собой громко и развязно, как люди, привыкшие быть всегда на глазах у публики. Попыхивая клубами темнаго дыма и разсыпая искры, двинулся локомотив по новой дороге; я долго сидел у окна и любовался еще незнакомыми мне видами, которые мелькали по сторонам. Дорога проходила по широкой низменности, заросшей глухим лесом, и только по мере приближения к главной массе Уральскаго хребта на горизонте, с правой стороны, начинали выясняться в туманной дали силуэты гор. Как известно, горные кряжи представляют из себя подобие сороконожки, причем главная масса горнаго кряжа представляет тело этого насекомаго, а отроги и побочныя разветвления -- ея ноги. Обыкновенно железныя дороги стараются провести горными долинами, которыя образованы разветвлениями горнаго кряжа, а затем уже, для перевала через главную горную массу, выбирают какой-нибудь удобный проход или пробивают тоннель, или, наконец, прибегают к высоким подемам и крутым спускам. Инженеры, строившие железную дорогу через Урал, повели ее не горными долинами, а прямо по гребню одного разветвления горной массы, так что перевал через самый кряж не представлял уже упомянутых выше затруднений и почти совсем незаметен. Собственно хороших и интересных видов совсем не попадалось; мимо нас мелькали высокия насыпи, глубокие лога, болота, усеянныя пеньками, правильными кучками хвороста и поленницами дров, да иногда поезд с глухим грохотом катился по каким-то длинным корридорам, вырубленным в каменной почве. Общее впечатление от Уральских гор было очень неопределенно и на непривычнаго человека должно было наводить невольную тоску. Нужно с детства привыкнуть к этой незавидной серенькой природе, чтоб от души любоваться ея скромными красотами: невысокими горами, сплошь покрытыми хвойным лесом, глубокими горными долинами с говорливою речкой на самом дне, да высоким прозрачным голубым небом, с котораго волнами льется свет на эти незамысловатыя картины природы. Глаз невольно отдыхает на темной зелени безконечнаго леса и в душе пробуждается сильное освежающее чувство покоя, которым живет все кругом. От станции Привал до Стараго завода было верст тридцать, которыя нужно было проехать на лошадях проселочною дорогой. Через полчаса я уже сидел в легком плетеном коробке, который бойко катился по убитой дороге. День был ясный, солнце пекло, из лесу так и обдавало душистым паром. Дорога слегка пылившею лентой извивалась между гор. Попадались пролески из берез и липняку, только-что развернувших свою зелень. Коробок слегка покачивал и хотелось ехать в нем все дальше и дальше; сладкая, неотвязная дремота кружила голову, но мысль работала, поднимая старыя воспоминания, забытыя сцены, дорогия лица... Хорошо, чудно хорошо на Урале весной, в начале мая, когда все в природе спешит развернуть свои силы и жадно ловит каждую минуту короткаго севернаго лета. Вот вдали мелькнули домики Стараго завода и красиво вырезались на зеленом фоне леса силуэты церквей. Я издали узнал стоявшую на пригорке новую церковь, выстроенную в память 19 февраля; постройки все были закончены, леса сняты и красивое здание стояло, как невеста, блестя громадным куполом, обитым жестью. Ямщик крикнул на лошадей, обдало облаком пыли, смешались спицы в колесах, и коробок вихрем полетел по широким улицам Стараго завода, к гостеприимным дверям "Магнита". Я занял номер и попросил умыться, а через пять минут знал уже последния новости Стараго завода, которыя главным образом вертелись около приезда архиерея, ехавшаго в Старый завод святить новую церковь, которую, как оказалось, достраивал не Калин Калиныч, а Гвоздев. После небольшого отдыха я отправился навестить Калина Калиныча и нашел его избушку без особеннаго труда. Во дворе было совсем пусто и на встречу не выбежала даже хромая собака, которую я видел в последний раз у Калина Калинина; ветхое крыльцо покосилось совсем на одну сторону, на лестнице не доставало нижней ступеньки, в крыше светилась большая дыра. Войдя в темныя сени, я долго искал ручку у двери, напрасно ощупывая бревенчатыя стены руками. -- Кто там, крещеный?-- послышался голос Калина Калиныча из избушки, когда я наконец отыскал железную скобку.

XIV.

Отворив дверь, я увидел самого Калина Калиныча: он лежал на широком деревянном диване, прислоненном к дощатой перегородке. Я не сразу узнал его: лицо было по-прежнему круглое, но совсем желтое, и под глазами обрисовывались темные круги. Старик лежал на диване ногами к двери и, при моем входе, с трудом приподнялся на своей подушке. -- Ах, батюшки... Господь гостя послал!... А вы ужь извините меня, старика,-- заговорил старик слабым голосом, стараясь улыбнуться.-- Подняться-то не могу совсем... Хворь одолела! Да как вы надумали навестить-то меня!... А я ужь скучаю, пожалуй, один-то... Венушка-то моя уехала, ведь, в Петербург, ей-богу-с!... Вот ужь два года почитай будет, как я остался один-одинёшенек... Как здоров-то был, так оно ничего, а прихворнулос, так иногда и тоска возьмет... Все под Богом ходим!... Садитесь вот сюда, поближе ко мне,-- говорить-то мне трудно стает-с. На маленьком столике у самаго дивана лежала разогнутая старая книга в кожаном переплете, которую Калин Калиныч, очевидно, читал пред моим приходом и теперь осторожно закрыл. -- Вот от Венушки что-то давно письма нет,-- говорил Калин Калиныч.-- Ужь, думаю, жива ли... -- Она здорова и кланяется вам, Калин Калиныч,-- спешил я успокоить старика.-- Я видел ее в Петербурге пред самым отездом. -- Ах, батюшки!... Что же она: похудела, стосковалась об Старом заводе? Я сказал старику, что встретил Евмению на улице и что она была совсем здорова и, по обыкновению, весела и просила передать поклон отцу. -- А ведь у ней моя душа-то, добреющая,-- говорил Калин Калинин, вытирая катившияся из потухавших глаз слезы.-- Только ужь карахтер у ней неукротительный-с. А я здесь в ея комнате все так и оставил, как при ней было, ни единой книжки не шевельнул, только пыль когда подотру-с. Все думаю: приедет на Старый завод, так ей это будет приятно-с... Добрый старик долго говорил о своей Венушке, припоминая мельчайшия подробности из ея детской жизни, и несколько раз принимался с жаром благодарить меня, что я его успокоил. -- А ведь она, Венушка-то, что тогда сделала,-- говорил в раздумьи старик,-- когда выходила из школы-то... Ведь нарошно пошла к Митрофану Авдеичу,-- может, помните его, Венушка его еще все "Министром" звала... Пришла к нему, да перстом и показала ему,-- ей-богу-с, так прямо и показала,-- фигу-с... Он прибежал ко мне и давай меня ругать. А я что? Разе я посылал Венушку к нему?... Даже ногами на меня топал и пригрозил, что всех учительниц за эту самую фигу-с по миру пустит... А разговор-то у него и так-то некрасен, а тут в изступлении и совсем разобрать ничего не можно было,-- так ужь он рукой мне показал, как его Венушка обидела... А что, как она одета была, не приметили-с?-- нерешительно спрашивал меня старик.-- Поди бедненько и в очках-с? -- Нет, одета отлично и без очков. -- А где же она денег взяла? Ведь там, говорят, все дорого -- страсть!... У ней было немножко деньжонок скоплено, рублей полтораста, да в большом-то городе какия это деньги-с!... -- Вероятно, работу нашла какую-нибудь. Я постарался поскорее прекратить этот разговор, потому что Калин Калиныч говорил с трудом, да и мне тяжело было обманывать этого несчастнаго, брошеннаго всеми, старика. Мне не хотелось совсем убивать его известием, что Евмения поступает на сцену, и я перевел разговор на его болезнь. -- Что у вас болит, Калин Калиныч? -- Там-с... в самом нутре болит-с... Точно стрелой-с пронзило-с... наскрозь! -- А доктор у вас был? Калин Калинин слабо улыбнулся и махнул рукой. -- Какой доктор-с... От смерти лекарства нет-с... Лучше доктора нет, как Господь Бот: на все Его святая воля-с... -- А все же, Калин Калиныч, не мешало бы пригласить доктора. -- Нет-с, зачем же их напрасно безпокоить-с... Одинова приглашал и доктора... Только больно они у нас горды на Старом заводе. Кабы у меня были деньги, тогда -- другое дело, а то что я ему дам?... Осмотрел он меня, прописал рецепт, фукнул себе под нос и уехал... -- Как же вы лежите здесь один? -- Нет-с, я не один... Василису Мироновну может-быть помните-с? Вторая мать для меня... Она кажиный день заходит ко мне по два раза-с, и накормит, и напоит. -- А о. Нектарий? -- Бог с ним совсем... Ему, ведь, некогда меня проведывать-то,-- немного грустно проговорил старик.-- А помните церковь-то? Совсем отстроена! Благодарение Господу, святить скоро будут-с... Архиерея ждут на Старый завод. Да-с! Теперь мне и помереть спокойно можно-с. А знаете, кто церковь-то достраивал?-- Аристарх Прохорыч, ей-богу-с! И меня оттер совсем... Как его тогда ослобонили на суде, так он сейчас обещание-с: "так и так, дострою церковь..." Ну, собирались они-таки долгонько-с и мы тем временем все внутри отделали: выщекатурили, иконостас поставили, начали крылосы отделывать, а тут Аристарх-Прохорыч и вмешались... Так и пошло все вверх дном: и то не ладно, и это не так... А Аристарх Прохорыч твердит свое: ничего не пожалею, потому у меня обещание-с!... Известно, человек богатеющий, все на свой счет давай заводить, деньгами так и сыплет,-- ну, я и отстал, потому пеший конному не товарищ... Обидно оно было маненько, что ужь все до конца было доведено, только бы освятить осталось,-- ну, да и о. Нектарий говорят: "потерпи,-- говорят,-- Калин Калиныч. Бог, говорят, и твои труды видит, а теперь пусть, говорят, Гвоздев в свою долю постарается". Ну, я и отстал-с. Денег у меня нет, а что мог, то все сделал-с!... А вот тут еще болезнь приключилась,-- оно, значит, даже хорошо вышло, что во-время отстал... На все воля Божья-с... Я не ропщу,-- грех роптать... Эти разговоры видимо волновали и утомляли Калина Калиныча: дыхание его было тяжело и порывисто, только округлившиеся глаза смотрели не прежним беглым взглядом, а спокойно и сосредоточенно, как у человека, приготовившагося к чему-то великому и торжественному. Широкаго румянца на лице Калина Калиныча и помину не было, нос обострился и вытянулся. Заметив мой пристальный взгляд, Калин Калиныч с слабой улыбкой посмотрел на себя, а потом заговорил: -- А ведь я-с восемь пудов вытягивал-с, ей-богу-с! А теперь и трех пудов не вытяну... Пальцев в шутку кубическим шаром называл-с... Вот наша жизнь: сегодня -- жив, а завтра -- нет ничего. Я начал прощаться со стариком, обещая зайти к нему на днях. -- А я ужь не знаю-с как и благодарить мне вас,-- шептал старик, глотая слезы,-- Вот вы -- чужой, а не забыли меня, старика, и весточку мне принесли... Спасибо, родной! Пришлось еще перед смертью-то повидаться-с... -- Что вы, Калин Калиныч, зачем умирать! -- Нет-с, я помру-с, безпременно номру-с... Будет, пожил-с. И во сне видение мне было... У меня что-то защемило на душе от этих слов и мне сделалось до слез жаль беднаго старика, не умевшаго жить, но встречавшаго смерть с тем спокойствием, с каким встречают ее только люди, сумевшие честно прожить целую жизнь и которым нечего бояться смотреть смерти прямо в глаза. -- Вот только Венушки жаль,-- заговорил старик, не выпуская моей руки.-- Не умел я пристроить ее при жизни-с... Погибнет она понапрасну с своим карахтером-с... Вот ее только и жаль-с... Прощайте-с, может не увидимся больше-с. -- Перестаньте, Калин Калиныч! Разве это кто-нибудь может знать? -- А вот я знаю-с... Да-с. Было мне сонное видение-с... Явился старец, а с ним еще какие-то люди; старец посмотрел, да на меня перстом и показал. "Этот!" -- говорит. Я проснулся и понял, к чему это он перстом на меня показал. Это он по душу по мою приходил-с... Все время моего посещения я видел, что Калину Калинычу что-то хотелось сказать мне, но старик все удерживался; когда я стал прощаться с ним, он, не выпуская моей руки и улыбаясь, взволнованным голосом проговорил: -- А помните суд над Аристарх-то Прохорычем? Тогда этот его адвокат, такой горластый, из себя толстый, еще Венушка звала его Неправедным, сильно нас обидел... Да-с! А ведь он про Венушку-то тогда совершенно напрасно высказал такия слова-с... Сам после заезжал и просил прощения у меня-с, ей-богу-с! Так прямо и говорит: "извините меня Калин Калиныч... Это, говорит, нужно было, чтобы выправить Аристарх Прохорыча-с!" А ведь они тогда душу из меня на суде-то выняли... После простил-с... Может это и в самом деле им нужно было, и Венушке так сказал: "потерпи, потому сам Господь терпел за нас многогрешных". А она только смеется,-- душа-то у ней вся в меня... Да-с! Напрасно тогда они обнесли на суде мою Венушку, совсем напрасно-с. Выходя от Калина Калиныча, на ветхом крылечке его избушки я носом к носу встретился с Василисой Мироновной, которая взбиралась по шатавшимся ступенькам с каким-то узелком в руках. Я сразу узнал ее. Знаменитая раскольница не изменилась ни на волос за эти два года, только немного как будто потемнела, да большие глаза смотрели еще строже. Одета она была в свой неизменный кубовый сарафан, а на голове был большой темный платок. -- Что, узнал, востроногой?-- с улыбкой проговорила Василиса Мироновна, протягивая мне руку. -- Да, узнал. -- Калина приходил проведывать? Ненадежен он у нас, того гляди -- Богу душу отдаст. Доняли они его этой церквой... Строил, строил, а теперь, как все готово, Гвоздев на себя все принял!... Разве это порядок? Вот с этого наш Калин и пошел хворать... Ох, грехи наши тяжкие!... -- А где Савва Евстигнеич?-- спросил я. -- И Савва плох,-- сурово отвечала раскольница. -- Отчего так? -- Да такия дела, выходит, подошли: сколько ни живи, а умирать все придется. Вон Калин -- на что гладкий был, а теперь совсем в худых душах {В худых душах -- при смерти.}... Заходи как-нибудь, востроногой, в мою избушку,-- побеседуем.

XV.

С освящением новой церкви вышел довольно курьезный случай. Дело в том, что достраивал церковь Гвоздев. Ему хотелось принять владыку в своем, только-что отстроенном, новом доме, для чего были уже сделаны все необходимыя приготовления. Такое посещение владыки имело большое значение для Гвоздева, потому что подняло бы его авторитет на небывалую высоту. Но в это дело вмешался Печенкин. Хитраго старика кто-то научил перехватить владыку на дороге и увезти в свой дом и таким образом оставить Гвоздева с носом. Враги хотя и помирились давно, но Печенкину понравилась самая идея осрамить Гвоздева перед целым заводом. Сказано -- сделано. Гвоздев выехал встречать владыку по той дороге, по какой он обыкновенно приезжал в Старый завод, а Печенкин в это время уже успел встретить владыку и окольными дорогами провез прямо к себе. В день освящения церкви масса публики собралась в каменных палатах Печенкина. Конечно, в числе гостей были Пальцев, Заверткин, Димитраки, "Министр" и прочая братия. Пока я предавался этим размышлениям, к подезду дома скоро подкатила пролетка Печенкина, на которой рядом сидели преосвященный и сам Печенкин. Гвоздев и Печенкин под руки ввели владыку в дом и торжественно провели его прямо за стол, где было уже все готово к обеду, а на хорах гремела музыка: "Коль славен наш Господь в Сионе"... За владыкой ввалилась архиерейская челядь; для нея был отведен особый стол, в отдельной комнате, за исключением впрочем о. протодиакона. О. Нектарий бегал но зале маленькими шажками, улыбался, крепко пожимал всем руки и постоянно вертелся на глазах у владыки, куда бы тот ни повернул свою голову. Преосвященный Питирим, старичок очень почтенной наружности, низенький и крайне добродушный, улыбался такой доброй улыбкой, что невольно привлекал к себе симпатию всякаго; он любил покушать, а главное -- любил что-нибудь разсказывать и, особенно, слушать, как разсказывают другие. Публика долго, и с шумом разсаживалась по местам; владыка сидел между о. Нектарием и Гвоздевым. Заверткин, Димитраки, Пальцев и "Мамочка" разместились за дальним концом стола, окружив о. протодиакона, служившаго предметом общаго любопытства и вместе с тем для производства некоторых экспериментов. -- Разве, господа, молочка от бешеной коровы выпьем?-- добродушно басил о. протодиакон, поправляя на груди полки распахнувшейся рясы. -- Это он коньяк так зовет,-- шептал Пальцев, подмигивая Заверткину. -- Был здесь один человек,-- говорил Заверткин, прищуривая левый глаз:-- вот пил, так пил... Это был, о. протодиакон, один адвокат, Праведный по фамилии, так он... Но о. протодиакон не мог более слушать Заверткина, потому что раскатился таким хохотом, что сам владыка поинтересовался узнать причину этого гомерическаго смеха. -- Вот, ваше преосвященство, над фамилией смеемся,-- вставая, говорил о. протодиакон: -- был, говорят, здесь какой-то адвокат: Пра-вед-ный... -- А ведь, действительно, очень странная фамилия,-- соглашался владыка.-- Очень странная... Пра-вед-ный, да? -- Очень странная фамилия, ваше преосвященство,-- поддакивал о. Нектарий, как-то особенно склоняя голову на бок. Между Заверткиным и Димитраки завязался горячий спор по поводу того, кто может больше выпить: о. протодиакон или адвокат Праведный; но этому спору суждено было кончиться ничем, потому что Пальцев в самом интересном его месте поднялся с своего стула и проговорил, обращаясь к владыке: -- Ваше преосвященство, я должен сообщить вам пренеприятное известие: золотопромышленник, Иван Тимо?еич Травкин, котораго вы хорошо знали, третьяго дня скончался... -- Как же это так... вдруг?..-- проговорил владыка, с недоумением глядя на Гвоздева и о. Нектария. -- А так, действительно, вдруг, ваше преосвященство, скончался,-- продолжал Пальцев.-- Я его как раз видел часа за два до смерти. Вхал мимо Махневскаго завода, а он идет на встречу. Поздоровались... Он недавно был именинник, я и говорю ему, что следовало бы подогреть стараго-то именинника. Он позвал меня к себе, я и пообещал побывать у него на обратном пути. И действительно заезжаю, а он -- на столе, и лежит как живой, совершенно как живой... Его кандрашка хватил, ваше преосвященство! -- Жаль, очень жаль Травкина,-- качая головой, говорил владыка. -- А какой это благочестивый был человек, ваше преосвященство!-- говорил о. Нектарий. -- Да, да... Я хорошо его помню. Жаль, очень жаль. -- Немного таких людей, ваше преосвященство, осталось,-- говорил Гвоздев. -- Немного, очень немного... Да, немного. -- Пр-римерный хр-ристианин, ваше пр-рео-освященство!-- вставил свое слово "Министр", сильно вытягивая свою длинную шею. О. Нектарий хотел прибавить еще что-то о добродетелях покойнаго, но в это время показавшаяся в дверях коротенькая и толстая фигурка заставила невольно всех оглянуться, а потом посмотреть на Пальцева, который, как ни в чем ни бывало, что-то шептал на ухо о. протодиакону. -- Благословите, ваше пьеосвященство,-- заговорил вошедший, как шар подкатываясь к владыке. -- Как же это?.. Кажется...-- шептал владыка, не решаясь дать благословение, но о. Нектарий что-то шепнул ему на ухо, и владыка благословил, проговорив добродушно:-- А мы тебя, Иван Тимо?еич, здесь совсем было похоронили... Общий взрыв неудержимаго хохота долго стоял в зале: вошедший и был тот самый Травкин, про котораго только-что сейчас разсказывал Пальцев. Владыка не только не разсердился за эту шутку, но долго смеялся вместе с другими, покачивая своей головой. -- Он, ваше пьеосвященство, всегда что-нибудь такое пьидумает,-- жаловался Травкин, указывая рукой на Пальцева,-- пьяво, ваше пьеосвященство... Он всегда пьивьет язные пустяки! Все долго хохотали над выдумкой Пальцева, который смеялся вместе с другими и даже упрекал Травкина: -- Ты, ангел мой, совсем подвел меня... Разве так делают порядочные люди? Весь обед прошел самым оживленным образом. Владыка улыбался, слушал и даже сам разсказал несколько очень увеселительных анекдотов, из которых один привел всю публику в полный восторг. -- Раз я обезжал свою эпархию,-- разсказывал владыка.-- В одном селе... кажется... О. протодиакон, не помните ли вы, в каком это было селе? -- В селе Березовском, ваше преосвященство!-- отвечал о. протодиакон, знавший наизусть все анекдоты владыки и даже тот неизменный порядок, в каком они следовали один за другим. -- Да, да... Припоминаю: это действительно было в селе Березовском,-- продолжал владыка с своей добродушной улыбкой.-- Священник этого села и представляет мне одного псаломщика. Как же его звали?... Позвольте... О. протодиакон, не помните ли вы, как звали того псаломщика? -- Асклипиодот, ваше преосвященство! -- Да, да... Припомнил: действительно, Асклипиодот... Священник представляет его мне и говорит, что он примерной нравственности и желает занять вакантное место диакона при церкви села Березовскаго... Кажется, так, о. протодиакон? -- Точно так, ваше преосвященство! -- Я проэкзаменовал его, заставил пропеть, а потом и спрашиваю: "ты, Асклипиодот, очень желаешь быть диаконом? Он мне и отвечает... Да, да... Позвольте, что же он такое мне отвечает? Позвольте... О. протодиакон, не помните ли вы, что он мне отвечал? -- Псаломщик Асклипиодот отвечал вашему преосвященству, что "всякий человек желает быть диаконом!" -- Ах, да, да... Действительно, так: "всякий человек, ваше преосвященство, желает быть диаконом". Ха-ха-ха! Над этим анекдотом смеялись больше, чем над смертью Травкина: густым басом, откровенно, хохотал о. протодиакон, добродушно смеялся с ним "Мамочка", хихикали Димитраки, Заверткин и Пальцев, и смеялся, именно смеялся, о. Нектарий,-- смеялся всем своим упитанным существом, смеялся до слез, каждою каплей своей крови, как умеют смеяться невинные младенцы, когда нянька им скажет: "агу". Это была даже не картина, а какая-то музыка. В восторге от анекдота, о. Нектарий разцеловал руки владыки и подобострастно спрашивал со слезами на глазах: -- Всякий человек, ваше преосвященство, хочет быть диаконом?. О... ха-ха-ха!... -- Да, да! Так и говорит: всякий человек, ваше преосвященство, хочет быть диаконом,-- добродушно повторял владыка свой анекдот. Лакеи в белых перчатках подавали одно кушанье за другим. На первом плане, конечно, была рыба самая разнообразная и во всяких формах: уха из живых харюзов, трехпудовой осетр, сваренный целиком, как его создала мать-природа, тальмени с розоватым, нежным мясом, семга и еще целый ряд рыб, название которых я не упомню. Все это, сваренное или зажаренное, прошпигованное мудреными начинками и приправленное остроумнейшими соусами из трюфелей, грецких орехов, анчоусов, с сливками, капорцами и тому подобными премудростями, подавалось на стол, седалось и сейчас же заменялось каким-нибудь новым кушаньем. Гостей было человек двести, так что нужно было очень много всякой снеди, чтобы наполнить эти двести провинциальных желудков, как известно, чувствительных не столько к качеству седаемаго, сколько к его количеству. Печенкин оказался чудо-хозяином и своим недремлющим оком зорко следил, чтобы ни один рот не оставался без работы и чтоб у каждаго прибора рюмки стояли полными. Обед продолжался очень долго; пили все и за все, что только существует под луной. Владыка очень утомился этим длинным и торжественным обедом и скоро удалился на свою половину, чтобы предаться необходимому отдохновению, но оставшаяся публика и не думала уходить. -- Вы слышали, Грехова дебютирует на петербургской сцене,-- говорил какой-то голос в толпе,-- и, говорят, с успехом дебютирует?... -- Кто дебютирует?-- спрашивал совсем пьяный Заверткин, пошатываясь на месте и распуская слюни по жилету,-- Евмения, да? О, это была страстная женщина!... Да, да, очень стр-растная женщина!... С огоньком бабенка,-- да, с огоньком... Раз мне случилось ездить с ней,-- по пути прокатиться взял ее... О, очень весело провели время!... Две ночи кутили... С огоньком девчонка была!... Вечером этого многознаменательнаго дня я сидел в общей зале "Магнита" и от нечего делать перебирал старыя газеты. Часов около девяти вечера на лестнице послышался глухой топот, точно кто-нибудь везжал на лестницу на лошади. Дело скоро обяснилось: в общую залу нетвердыми шагами ввалилась почтенная компания, состоявшая из "Министра", Заверткина и Димитраки, обнявшихся как три брата и взаимно поддерживавших друг друга. Несмотря на эти трогательныя усилия, почтенная компания едва могла попасть в двери. За ними, тоже обнявшись, шли Пальцев и Травкин; они держались на ногах только потому, что сильно навалились друг на друга. Травкин, этот "примерный христианин", но словам "Министра", теперь еле-еле шевелил заплетавшимся языком и все повторял одну и ту же фразу: -- Пьяво, Пайцев, ты вьешь, все вьешь, а я тебя все-таки юбью... -- Мы об-бедали у Гвоздева с пр-реосвященным!-- заявлял Заверткин, увидав меня и выделывая своими вихлястыми ногами самые замысловатые вензеля. Почтенная компания проследовала благополучно до буфета и расположилась, где попало, в таких позах, как будто всех их сдуло ветром. Один Димитраки еще настолько сохранил присутствие духа, что потребовал очищенной. Но бедный "Министр" лежал на полу без всякаго движения, как оглушенная рыба, мычал и совершенно напрасно старался обяснить что-то "посредством перстов". Заверткин ухитрился как-то подняться на четвереньки и, в этой трогательной позе, пропел над распростертыми на земле телами своих друзей известные куплеты: Ужь мы пили, пили, пили, Ужь мы ели, ели, ели...

– ----

На другой день после освящения церкви кто-то тихо постучал в мой нумер. Отворив дверь, я увидел знакомаго мне Гришутку, который был в числе старателей на Балагурихе. Мальчик очень вырос в эти два года, но лицо осталось попрежнему серьезным. Увидев меня, он проговорил: -- Василиса Мироновна велела тебе сказать, что Калин умер сегодня ночью. -- И больше ничего? -- Ничего. Это известие сильно опечалило меня, и я, одевшись, отправился в избушку Калина Калиныча, чтоб отдать последний христианский долг этому доброму существу. Я услышал монотонное чтение над покойником, а из окон избушки так и валил клубами синий дым ладана. Покойник лежал на столе:, над ним читала своим певучим голосом Василиса Мироновна; у печки, на небольшой деревянной лавочке, сидели две старухи, недружелюбно посмотревшия на меня. "Пришлец есмь аз на земли,-- читала Василиса Мироновна своим ровным, невозмутимым голосом,-- умножися на мя неправди гордых, аз же всем сердцем испытаю заповеди твоя, Господи..." Лицо покойника не было закрыто и на нем застыло неземное спокойствие; щеки осунулись; на глазах были положены медныя копейки; чтобы не отваливалась нижняя челюсть, лицо было подвязано белым платком. Прочитав псалом, Василиса Мироновна подошла ко мне и тихо проговорила: -- Вот и Калин приказал долго жить... Мне показалось, что в глазах Миронихи блеснули две слезинки, но, заметив мой пытливый взгляд, она быстро отвернулась и тяжело вздохнула.