XVI.

Через два месяца после смерти Калина Калиныча я случайно встретился на улице с Василисой Мироновной. Она была чем-то встревожена. -- Ты бы зашел как-нибудь в мою избушку,-- проговорила она.-- Дело есть до тебя... -- Какое? -- А вот увидишь, когда придешь,-- уклончиво ответила раскольница. Мне давно хотелось побывать в избушке Василисы Мироновны, а теперь "закинулось заделье", и вечером я отправился в дальний конец Стараго завода. Домик Василисы Мироновны стоял на конце Болотной улицы, где начинались маленькия избы и лачужки предместья. Снаружи это был кокетливо чистенький домик, обшитый тесом, с зелеными ставнями и белою трубой. Маленькая калитка вела на широкий двор, который, как у всех раскольников, сверху был покрыт отличной тесовою крышей с несколькими слуховыми окнами, откуда падало света как раз настолько, чтобы не разбить себе лба. Пол во дворе был деревянный; кругом тянулись какие-то амбары, хлевы, новенький сарай; везде чистота была поразительная, как в комнате, хотя было что-то тяжелое во всей этой обстановке, походившей на деревянную крепость. Гремя железною цепью, отчаянным лаем заливалась громадная собака, стоившая десяти уличных сторожей. Широкое русское крыльцо с точеными столбиками, поддерживавшими небольшой навес, вело в маленькия светлыя сени, разделявшия домик Василисы Мироновны на две избы -- переднюю, в которой собственно жила Василиса Мироновна, и заднюю, в которой помещалась моленная. Деревянныя стены были вымыты поразительно чисто, полы устланы своедельщиной -- половиками, а в передней избе был постлан дешевый тюменский ковер. Налево от двери стояла белая русская печь, как и в избушке Калина Калиныча, отделенная от остальной избы крашеной перегородкой. Вокруг стен тянулись деревянныя лавки, в переднем углу стоял выкрашенный синею краской стол, над дверями были навешаны крашеныя полати. В переднем углу красовался большой зеленый киот с старинными образами, пред которыми теплилась неугасимая лампада. Когда я вошел в эту комнатку, светленькую, как игрушка, в переднем углу, облокотившись на стол, сидел Савва Евстигнеич, не поднявший даже головы при моем появлении; голос Василисы Мироновны, что-то делавшей за перегородкой, заставил старика очнуться, и он пристально посмотрел на меня своим единственным оком. -- Милости просим, дорогой гость,-- звонко говорила Василиса Мироновна, показываясь из-за перегородки с засученными рукавами рубашки, обнажившими сильныя, загорелыя руки.-- Садись, так гость будешь. Узнаешь гостя, Савва?-- обратилась она к старику, который продолжал сосредоточенно наблюдать меня. -- Узнал... Какже, узнал,-- глухо отвечал старик.-- Помню, на Балагурихе ночевал у нас в балагане... Усадив меня в передний угол, напротив старика, раскольница на некоторое время исчезла из комнаты и появилась нагруженная снедями и брашном. Весело разговаривая, она ставила на стол тарелки с черной икрой, прошлогодними рыжиками, балыком, ягодами, изюмом, пряниками и две бутылки -- одну с водкой, другую с душистой наливкой из княженики. -- Угощать-то мне тебя нечем, да и не умею я это по-господски делать,-- немного кокетливо говорила Василиса Мироновна, как бы напрашиваясь на комплимент.-- Ужь не взыщи на нашем мужицком угощеньи!... Созвать-то я созвала тебя, а угощать и не умею. Выкушайте-ка вот по рюмочке... Раскольницы и начетчицы больше не было, а была домовитая хозяйка, угощавшая от трудов рук своих, и было что-то трогательное в этой метаморфозе: так и веяло чем-то патриархальным от этой высокой женской фигуры, угощавшей нас с таким трогательным смирением и ветхозаветной простотой. Старик выпил рюмку водки, а я рюмку наливки, которая была необыкновенно ароматна. -- Покойник Калин любил эту наливку,-- говорила раскольница, указывая на штофик с наливкой.-- А как он умер хорошо: точно просветлел вдруг и все так обстоятельно говорил!... Только пред самым отходом душа в нем встосковалась, больно плакал: дочери, слышь, жаль,-- погибнет без него... -- Добреющей души был человек,-- проговорил старик. -- Этаких простецов больше не осталось,-- с тяжелым вздохом прибавила раскольница.-- И до самой последней минуты все в памяти был, все разговаривал, а потом вытянулся немного и -- конец. Василиса Мироновна видимо ухаживала за стариком, который или был болен, или чем-нибудь сильно разстроен. Поболтав еще минут десять, Василиса Мироновна поднялась с своего места и, поправив платок, проговорила: -- А я схожу тут недалеко в соседи... У бабы волос долог, да ум короток: позвала я тебя, а выходит понапрасну,-- пожалуй, и подумаешь неладно обо мне. Вы тут побеседуйте, а я живым духом схожу. Так ты ужь посиди здесь,-- обратилась ко мне еще раз Мирониха.-- Я живым духом... Оставшись вдвоем, я долго не знал, о чем разговаривать со стариком, а он молчал, погрузившись в тяжелое раздумье, и, кажется, совсем забыл о моем присутствии. Он выпил уже несколько рюмок водки и заметно покраснел. -- А что, Савва Евстигнеич, как ваш ширф на Балагурихе?-- спросил я старика, чтобы начать разговор. -- Какой ширф? -- Ну, да помните, который вы тогда били при мне... -- Ах, да... Пустое дело,-- бросил скоро! Да и не к чему,-- с тихою грустью проговорил старик, опуская голову.-- Ведь "Разбойника"-то у меня украли. -- Как так? -- Украли, зломанники! Погубили меня, разорили... Старик неожиданно заплакал своим единственным глазом. -- А, ведь, я тебя вспоминал, не один раз вспоминал,-- утирая слезы, заговорил старик.-- Помнишь, я тебе сказывал, как кыргыза-то убил, а ты мне тогда еще сказал, что как мне его не жаль... Ты тогда ушел, а мне это и пади на ум. Оказия: и работаю, и молюсь, а кыргыз все с ума нейдет. Не поверишь, сна лишился, от хлеба отбился, а все это было к тому, что пропасть моему "Разбойнику". К тому, значит, и о кыргызе эдак думал... И эпитимию на себя накладывал, чтобы замолить грех, и обещания давал,-- ничего не помогало! Только одна Василиса Мироновна и отмаливала! Как помолится, так будто маненько и полегчает. -- Как же у тебя "Разбойника"-то украли? Савва Евстигнеич долго молчал; видимо, что ему трудно было разсказывать подробности этого страшнаго для него дела. -- Разскажу я тебе это дело по порядку,-- начал старик.-- Связался тогда я с этой Балагурихой, лето-то простарался, а толку не мог добиться... А надо тебе сказать, и на Балагурихе я работал только для видимости, для отвода глаз, потому в те поры ходил слух, что будет новый исправник и за нами сильно следили. -- Как так?-- невольно спросил я. -- Ну, да ужь слово вылетело -- не поймаешь, да и дело прошлое, да и мне-то теперь все равно: не пойдешь ведь на меня доносить? Ведь у нас на Старом заводе займуются золотом-то: доносить, так на всех... -- Что вы, Савва Евстигнеич! -- Проболтнулся я тебе,-- надо, значит, разсказывать все. Видишь, в чем дело: все мы грешны да Божии. Золотом жили. Только с этим золотом -- ух как опасно!... А тут как с неба и свались ко мне "Разбойник"... Эх, что это только за лошадь была!... Огонь, а не лошадь... Ты и во сне не видывал таких лошадей, да и не слыхивал, да никто тебе и не поверит, что на свете кони такие бывают... Одно слово -- "Разбойник", разбойничья лошадь! Я вот тебе разскажу, какия мы с ним дела обделывали, а ты их хоть кому разсказывай -- не поверят, в глаза осмеют!... От Стараго завода до Ирбита летом верст с двести, а зимой, малыми дорогами, верст сотня, а ярмарка-то в Ирбите бывает зимой... Понял? -- Ну, так слушай. На этой ирбитской ярманке и сбывают золото, потому тут сезжаются разные такие азияты, с шарманками там, с пуговками, с мылом,-- ну, понимаешь, все это для отводу глаз только! Китайцы тоже не брезгают нашим золотом-то, только несуразный народ: ты с ним каши не сваришь; а вот бухарцы да армянцы -- те и нас за пояс заткнут! Старик немного помолчал, а потом, вздохнув и выпив рюмку, спросил меня: -- Ну-с, на чем, бишь, я остановился? -- На армянах, Савва Евстигнеич. -- Да, да, точно на армянцах... Так вот в ярманку-то до Ирбита от нас сто верст. Исправник, али становой там ужь знает, что старозаводские безпременно золото повезут на ярманку, и караулит: помельче кого, вроде нашего брата -- в острог, а покрупнее -- оберет, как липку, да и пустит в одной рубашке. Известно, кто этими делами занимается -- тоже народ прожженный, ходят босиком, а следы в сапогах, да все-таки трудно увернуться,-- места наши маленькия, всех по пальцам знают, а чуть начал пошире жить, торговать, сейчас ужь его и под шапку. А когда попался в мои руки "Разбойник", поездил я на нем первую зиму, вижу, лошадь как есть золотая. Не поверишь, я нарочно на "Разбойнике", для пробы, езжал в одну ночь в Ирбит-то и обратно, ей-богу! Только два дня ужь я его к этому готовлю, все мучаю, а пред самой поездкой с самаго утра на нем гоняю до мыла. Потом часа за три до сумерек привяжу его к столбу, простоится он таким манером часа три, дам ему два ломтя хлеба с солью, посажу в санки Гришутку,-- помнишь, на Балагурихе-то,-- да и в путь. К полуночи Гришутка в Ирбите привяжет "Разбойника" к столбу, даст два ломтя хлеба с солью, стакан водки вольет ему в глотку, да в ту же ночь обратно и приедет на Старый завод, к утру, к самому эдак разсвету. В ночь-то, значит, двести верст и сделает... Скажи-ко кому, да тебе никто в жизнь не поверит! Вот какая была лошадь... Вот когда ярманка-то начнется, зараньше прикопишь золотца, да в одну ночку и свезешь в Ирбит-то, а к утру -- дома: денежки в кармане, придраться нельзя, потому устроишь так, чтобы с вечера-то все тебя на заводе видели. Старик низко, низко свесил голову и долго молчал, пока я не вывел его из этого состояния своим вопросом: -- Как же у тебя украли такую лошадь, Савва Евстигнеич? -- А ужь так, по грехам Господь наказал,-- заговорил старик спокойно и со смирением.-- Сплю это я раз летом, таково крепко сплю, только слышу -- в окно мне -- тук, тук! Кого там, думаю, нелегкая принесла? Отворил окно: сосед. "Чего тебе?" -- "А ты, говорит, ничего не знаешь?" -- "Нет, говорю, ничего не знаю".-- "Да ведь у тебя лошадь-то, говорит, украли"... Как это он мне вымолвил, так меня ровно обухом по голове, и свет из глаз выкатился! Выскочил на двор, в конюшню,-- нет... Ах, оказия, думаю,-- куда делась лошадь? Ворота все на запоре... Так, думаешь, как они увели лошадь?-- А взяли, разобрали крышу да через крышу на веревках и вытащили. А собака, может, помнишь, которая на Балагурихе со мной была, Куфтой звали?-- окормили ее... Выхожу я за ворота к соседу, а самого так и пошатывает, точно я пьяный совсем. "Что, говорю, теперь делать..." А в глазах так столбы и ходят... А сосед и говорит: "надо, говорит, толкнуться к Евгешке,-- нёкому окромя его такую штуку выкинуть!" Прихватили мы еще человек трех и -- к Евгешке. Помолитвовались под окном, спрашиваем хозяина: надо, мол, поговорить. Выходит Евгешка к нам за ворота, тут мы его и приняли... Побили, побили мы его тут,-- запирается, собака: знать ничего не знаю, ведать не ведаю. Дело было зимнее. Связали мы его по рукам, да за ноги-то и привязали к саням, а двое на него, да таким манером через весь завод и проехали, а потом-на рудник, верстах в восьми от Стараго-то завода. Приехали туда. У Евгешки спина в лоскутьях, так мясо клочьями и висит, а все запирается... Тут мы взяли да вниз головой его и спустили в шахту: "сказывай, а то тут тебе и конец!" Покаялся... -- Что же вы сделали потом с этим Евгешкой? -- А сделали мы с ним вот что: он сказал, что моя лошадь в Огневой,-- так, деревнюшка тут есть, в семи верстах от Стараго завода, плуты на плутах живут. Мы Евгешку на дровни да в Огневу, прямо к тому мужику, на котораго он показал, а его и след простыл. Спросили хозяйку: "точно, говорит, была лошадь, да только увели". Делать нечего, потеребили маненько для памяти бабенку, да с пустыми руками и приехали на Старый завод, а Евгешку опять по-за саням тащили, да у его дома и бросили замертво... -- Что же потом с ним было? -- А известно: собаке -- собачья и смерть. Хозяйка позвала лекаря, а лекарь станового... Становой-то посмотрел, посмотрел на Евгешку, да и говорит: "дураки, ангел мой, говорит, и те, что Евгешку-то, слышь, били,-- надо бы, говорит, его до смерти". Так бы и следовало, да пожалели мы-то его, варнака, только маненько поучить хотели... На третий день он так и помер без языка. -- Отчего же вы не отвели Евгешку к становому, когда его поймали? -- К становому?... Что ты, милый человек, да у станового-то он может с тыщу разов бывывал, да разе ты его проймешь этим?-- Ни в жисть! Становой к мировому, мировой на высидку и -- конец всему делу. А нашему брату от их, варнаков, разоренье, да еще худую славу пущают на весь Старый завод,-- дескать, там что ни есть несосветимые {Несосветимые -- каких во всем свете не найти.} плуты живут... Мы их в ту весну еще четверых уходили, конокрадов-то,-- больно шалить зачали. -- Что же, ты не разыскивал больше лошадь? -- Как не разыскивать!... Разыскивал. Почитай все время разыскивал, только понапрасну время терял, потому они "Разбойника" в степи угнали. И деньги раздавал нищей братии, и на обители подавал, и в скиты денег-то охапкой посылал,-- ничего не берет: нет моего "Разбойника" -- и шабаш!.. Денег-то, которыя нажил он мне, еще много осталось, да друга-то сердечнаго не сеало!... Вот я и езжу все, да отискиваю его.

XVII.

– - Иди-ко сюды!-- поманила меня Василиса Мироновна, приотворив дверь в переднюю избу.-- Я тебе покажу одну штучку. Мы вошли в сени. Василиса Мироновна отворила дверь в заднюю избу и дала мне дорогу. Издали мелькнула неугасимая лампада, которая теплилась перед целым иконостасом из старинных образов. На меня пахнуло росным ладаном и запахом восковых свеч и деревяннаго масла. -- Не признаешь-ли?-- спрашивала раскольница, указывая рукой на какую-то женщину в черном платке. Я немного даже отшатнулся назад: предо мной сидела Евмения. На ней надет был косоклинный раскольничий сарафан с глухими проймами, ситцевый, подвязанный в подмышках, передник, белая миткалевая рубашка. Голова была повязана темным ситцевым платком, сильно надвинутым на глаза; из-под платка выбивалось несколько прядей белокурых волос; болезненно-пристальным взглядом смотрели совсем округлившиеся серые глаза. -- Здравствуйте,-- проговорил я, протягивая руку. -- Здравствуйте...-- как-то неохотно ответила Евмения.-- Что вы на меня глазасто вытаращили? -- Помилуйте, Евмения Калиновна, что это за маскарад такой? -- Маскарад?... Вы думаете, что это -- маскарад?... Нет, настоящий маскарад кончился,-- будет!-- При последних словах Евмения хрустнула пальцами и засмеялась злым смехом. -- Вы давно из Петербурга? -- Право, не помню хорошенько... Василиса Виироновна, когда я пришла к вам? -- Третьева дни, милушка, третьева дни... Этак под вечер будет,-- отвечала раскольница, складывая свои руки на груди. -- Вот к ней под начал поступаю,-- проговорила Евмения, вскидывая глазами на Василису Мироновну.-- В горы скоро уйдем, в скиты... Помните стихи Гейне? В горы от вас ухожу я, В горы, где набожны люди, Где весело птицы щебечут, Где гордо проносятся тучи... Меня совсем изумила встреча с Евменией в этой обстановке, которая представляла такой резкий контраст с тем, что я видел каких-нибудь полгода назад в клубе художников. Распрашивать Евмению прямо о причинах ея появления в Старом заводе я не решался, предоставляя ей самой высказаться. После короткаго разговора ни о чем Евмения кинула мне вызывающую фразу: -- Что же вы меня не спрашиваете, зачем я уехала из распрекраснаго Петербурга? Может-быть опасаетесь повредить мои нервы?... Ха-ха-ха!... Точно вспомнив что-то, она быстро оборвала смех и уже серьезным тоном проговорила: -- Вы, батенька, пожалуйста, не смотрите на меня как на жар-птицу... У меня, ведь, действительно, тово, неладно с первой. Я поэтому больше и инкогнито сюда заявилась. Не хотелось ни с кем встречаться из старых знакомых. Отдохнуть хочется. Устала. Евмения при последних словах несколько раз сухо кашлянула. -- Видите, бронхит на память о Петербурге привезла... -- Молочко-то ты выпила?-- спрашивала Василиса Мироновна. -- Выпила... Спасибо, голубушка, на молочке. Мужик за спасибо три года работал... Ну, а что Савва?-- спросила Евмения, беззаботно встряхнув головой.-- Все еще, небойсь, дуется... Скажи ему, что я не сержусь на него. -- Вот, подумаешь, связался старый с малым,-- полушутя, полусерьезно проговорила Василиса Мироновна, обращаясь собственно ко мне.-- Не берет их мир -- и кончено... Никак это вчерась за ужином было... Ведь чуть они не разодрались, ей-богу!... Эта стрекоза-то давай старика своими цигарками дразнить, а тот и войди в сердце. И смех, и горе... О-о-хо-хо!... Теперь и сидят по разным углам, как кошка с собакой. -- А я очень люблю Савву,-- откровенно призналась Евмения.-- Он такой славный старик и так смешно о своей лошади тоскует... Потеха!... Мы с ним после завтра -- шабаш!-- в скиты отправляемся. Дорогой помиримся... -- Вы долго думаете пробыть здесь?-- спросил я. -- Я-то?... Гм... Я приехала, надо полагать, совсем,--ответила Евмения и задумалась.-- Доктора проклятые все мутят,-- прибавила она с улыбкой.-- Насказали мне таких четвергов с неделей, что ложись да умирай: и в груди неладно, и нервы, и ностальгию приплели. Да, ведь, вы еще не знаете ничего... Ха-ха-ха! Праведный-то -- помните?-- формальное предложение мне сделал, да-а!... Да вы только представьте себе такую комбинацию: я и -- m-r Праведный... Нечего сказать, примерная пара -- свинья с пятиалтынным!... -- Оно и лучше бы, ежели бы в закон вступить,-- заметила степенно Василиса Мироновна.-- А то не знаешь, к чему тебя и применить: ни ты баба, ни ты девка... -- Этого, Василиса Мироновна, я и сама не знаю, к чему себя применить... Теперь вот по старой вере хочу пойти, кануны говорить стану по покойникам, да неугасимую читать. -- Не таранти языком-то!... Больно он у тебя востёр... Еще покойничек Калин Калиныч как бывало жалился на тебя за язычок-от! -- Да, да... Я его до слез даже доводила,-- припоминала Евмения с задумчивой улыбкой..-- А знаете,-- прибавила она,-- какой удивительный случай со мной вышел... Как я узнала, что отец умер, мне вдруг так сделалось его жаль, что и разсказать не умею. Дня три проплакала, а потом не могу его забыть, и кончено... Я только теперь его оценила... Знаете, я отдала-б Бог знает что, чтоб увидеть его еще раз! Глупа была,-- не понимала отца... А тут как посравнила с другими людьми, с этими разбойниками,-- ну тогда и опомнилась. Ведь славный был старик, да?... Честная, хорошая душа... Я, право, так люблю его теперь, как никогда не любила. В нем была эта евангельская чистота сердца и, понятно, совсем особенная незлобивость, кротость, любовь к людям... Понемногу Евмения разговорилась, по обыкновению быстро перескакивая с одного предмета на другой и постоянно меняя тон. Но печальныя ноты так и проскакивали в этом неровном разговоре, а оригинальное лицо освещалось какой-то недоверчивой улыбкой. В своем странном костюме Евмения была сегодня особенно оригинальна; она это чувствовала и, кажется, немного стеснялась. -- Надоело играть вечную комедию,-- говорила она, опуская глаза.-- Здесь, т.-е. в Старом заводе, по крайней мере была вера во что-то хорошее, вера в каких-то людей... Конечно, и это хорошее, и эти необыкновенные люди были там, в Питере, а на деле... Разница вся только в том, что в Старом заводе и подличают, и лгут, и обманывают, и делают всякия гадости в микроскопических размерах, а там все это -- в увеличенных. -- Неужели-жь вы там ничего хорошаго и не встретили? -- Как вам сказать... Раза два были такие случаи. Попадался мне один юноша, из зелененьких... Все это, знаете, в нем еще бродит, хочет осчастливить мир и т. д. Честно этак, тепло, молодо. Я даже немножко, грешным делом, увлеклась было, по части сердечной тронулась,-- ну, да во-время опомнилась и юношу живо отрезвила. Обругал меня, плюнул, а после спасибо скажет, может-быть. Потом в другой раз... к художникам попала. Да, к настоящим художникам, понимаете?... Совсем как на луне живут, сердечные, точно сейчас с того свету... Ну, поиграли со мной, забавляла их, а потом наскучило сестричкой у тридцати братцев трепаться. Тут ужь я плюнула. Ну, их к нечистому!... Очень ужь пресный народ... -- А сцена? -- Вот здесь-то мое слабое место и оказалось... Все надеялась, все ждала, а потом, действительно, были маленькие успехи. Поманило... Взялась за роли потруднее, да и провалилась,-- пороху не хватило... Были дураки, которые даже хвалили, только ужь тут я сама понимала, что такия похвалы хуже ругани. Совесть зазрила... Думала даже покончить с собой, да опять пороху не хватило. Вот тут-то на меня тоска настоящая и навалилась,-- да такая тоска, точно как мышь в мышеловке сидишь!... И так мне опротивел тогда этот Питер, что просто хуже смерти. Затосковала -- и шабаш! Это я то затосковала!... Смешно разсказывать даже, о чем думала. Вспомнилась моя комнатка... Вы, кажется, были тогда в ней?-- Ну, вот, та самая. Полочка с книжками, железная кроватка, тетрадки разныя... А тут отец вдруг умер,-- я ужь и совсем свихнулась. Ни сна, ни аппетиту,-- хожу сама не своя. Посоветовали обратиться к Боткину. Выслушал меня, посмотрел да и говорит: "Ну, вам, барынька, поскорее во-свояси надо убираться! Воздух родины -- единственное лекарство для вас". Тут ужь я обеими руками перекрестилась, да и махнула сюда. А теперь пока у Василисы Мироновны околачиваюсь... Вот женщина, так женщина!.. Я когда смотрю на нее, так мне легче делается. Мы с ней, кажется, сошлись, хоть она и журит меня. И знаете, я службу ихнюю раскольничью полюбила... По целым часам выстаиваю и все слушаю и смотрю. Тут чувствуешь, что люди действительно живут всем существом, а не обманывают себя и других разными благоглупостями. Василиса Мироновна не присутствовала при последнем разговоре. Ее вызвал какой-то таинственный мужик. До моленной, где мы сидели, доносился ея голос обрывками. Раскольница кого-то журила, а потом видимо смилостивилась, и ея голос зазвучал мягкими женскими нотами. Скоро ея высокая фигура появилась в дверях моленной. -- Вы бы шли чайку попить,-- предложила Василиса Мироновна. -- А там у тебя кто-нибудь есть?-- справилась Евмения. -- Да кому быть-то, милушка... Сидит твой благоприятель, Савва, и все тут. Ну, идите,-- самовар на столе! Когда мы вошли, старик нахмурился и отвернулся от Евмении. Василиса Мироновна благочестиво подобрала губы на оборочку. -- Старичку... сто лет здравствовать!-- Весело проговорила Евмения, фамильярно хлопая Савву по плечу.-- Ну, будет!... Я ведь не сержусь на тебя,-- слышишь? -- Ты не сердишься, да я может сержусь на тебя,-- сурово ответил старик, стараясь не смотреть на Евнению.-- Прытка больно зубы-то заговаривать! -- Хочешь, я тебя поцелую, старичок?-- весело сказала Евмения. -- Отойди, грех... -- Ну, ну, будет вам беса-то тешить!-- усовещивала Василиса Мироновна.-- Ишь вас забрало!... Милушка, садись сюда,-- прибавила она, указывая Евмении место около себя на лавке. -- Нет, мне здесь лучше,-- ответила Евмения, усаживаясь на лавку рядом со стариком и по пути задевая его локтем. -- Тьфу!-- отплевывался Савва, стараясь скрыть набегавшую на лицо улыбку. -- А ты, старичок, не сердись,-- печенка испортится,-- не унималась Евмения.-- Еще собираешься со мной в скиты Богу молиться. -- Я-то поеду, а ужь как ты -- не знаю,-- отвечал Савва.-- Разве с Лыской на одной линии побежишь. -- Ну, ужь и с Лыской!... Полно грешить-то Савва Евстигнеич! Во мне тоже, поди, не пар, а христианская душа... -- Всем бы ты девка хорошая,-- ужь весело заговорил старик,-- только молиться по-нашему не умеешь... Значит, нам с тобой не по одной дороге Богу-то молиться. Ты вон и рыла-то не умеешь по-настоящему перекрестить... Спор опять возгорелся с новою силой, и Василисе Мироновне стоило большого труда потушить его. Я вспомнил наш чай в избушке Калина Калинина, когда мы все так весело смеялись над анекдотом Праведнаго. Через минуту она спросила меня: -- А помните тогда анекдот Праведнаго? Давно ли, кажется, все это было, а между тем сколько воды утекло за это время!... Чай вообще закончился довольно печально. Видимо каждый был занят своими собственными невеселыми мыслями. Когда я стал прощаться, Василиса Мироновна проговорила: -- Погоди ужо меня, вместе пойдем... Мне по пути с тобой идти-то. Дьяконица тут двойней родила, так надо проведать бабу-то... Дьякон-то зашибается маненько. Когда мы выходили из избы, Евмения не утерпела и крикнула в след: -- Увидите наших-то, так кланяйтесь своим-то!... -- Видел?-- спрашивала меня раскольница. -- Видел. А что? -- Да так я спросила. Может, думаю, не заметил ли чего... -- Больна она, кажется. -- Ужь и не говори: местечка живого нет, так в чем душенька держится,-- махнув рукой, ответила Василиса Мироновна.-- Грешный человек, не любила я ее допрежь этого, даже очень не любила. -- А теперь? -- Теперь-то... Василиса Мироновна немного помолчала, а потом тихо прибавила: -- А теперь, милый человек, она мне вот куда приросла (раскольница показала на сердце). Да... И как это чудно все вышло, ума не приложу. Я тебе не разсказывала?... Так вот послушай. Сидим это мы с Саввой третьева дни, этак под вечер дело,-- ну, там за самоварщиком калякаем,-- под окном кто-то и постучись, да тихо таково, вроде как за милостыней. Я подхожу к окну-то, глянула на улицу, а она там стоит да на меня и смотрит... Таково страшно смотрит, страшно и ласково. Я по-первоначалу-то испугалась и отшатнулась даже от окна. Да ужь потом сотворила молитву и говорю ей, чтобы в избу шла. А надо тебе сказать, она и в избушке у меня отродясь не бывала... Ну, пустила я ее, а сама все как-то не в себе ровно, так мне неловко даже, совестно как-то. Худенькая такая сама-то, а одежонка-то на ней по-модному, точно облепила всю... А глазенки этак зло, зло смотрят. Я опять, согрешила, подумала про себя, зачем это она в мою избушку пришла. И с чего это я подумала -- никакого толку не могу дать. Ну, Савва сидит на лавке, тоже смотрит на гостью волк-волком. Знаешь, какой у него разговор-то,-- не скоро раскачается... Ну, приговорила я ее все-таки чайку там напиться, закусить,-- не гнать же в сам-то деле страннаго человека. Напилась она чаю, тарантит по-своему, а сама нет-нет -- да и скашлянет... Зажгла я свечку, потому на дворе стемнело давно, а она мне и говорит: "Василиса Мироновна, не гоните мня,-- я останусь у вас ночевать". Только всего и сказала, а сама светленько, светленько таково смотрит на меня, совсем по-ребячьи... Так, понимаешь ты, этим своим одним словом она точно придавила меня, ей-богу!... И жаль мне ее стало, и совестно сделалось, что раньше-то я так про себя о ней подумала... Покраснела даже, а сама не смею на нее поглядеть. Тут ужьуменя сердечушко-то и сказалось... "Ведь живой человек она,-- думаю это про себя,-- душа в ней, а я, дура, что подумала про нее". И Калина-то вспомнила... Горниц-то у меня не больно много: в передней. избе сама с одной старушкой сплю, а в задней ей и приготовила постельку. Ну, уложила ее спать, а она все щебечет, все ластится, а меня то в жар, то в холод от ея слов бросает. Раскрыла свой чемоданишко, давай мне показывать наряды там свои, книжки.... "Вы, говорит, может-быть, думаете, что у меня денег нет?" Открыла там боковушку какую-то и показывает: действительно, денег много, пожалуй с полтыщи будет. А она опять мне: "Вы, пожалуйста, не подумайте, Василиса Мироновна, что я эти деньги чем дурным нажила..." Ну, разсказала там про киятры свои и всякое прочее, а я ничего не говорю, потому по-ея это хорошо, а по-моему так куда непригоже... -- Ну, тут и самый этот случай вышел... Ушла я в свою переднюю избу, помолилась и легла. Только лежу я это на лавке, а сама все о ней думаю. "Не гоните меня..." -- так вот и стоит в ушах. Сотворила молитву, стала о другом думать,-- нет, нейдет это самое слово из ума, хоть ты што хоть!... Только слышу, кто-то босиком по сенкам ходит, а потом рукой скобку и ищет... Тихо ночью-то, слышно все. Привстала я, думаю, ужь не лихой ли человек. Ну, а она дверь-то и отворила. -- Кто -- она?.. -- Да говорят тебе, Евмения-то... Она самая. Как я ее уложила, в том и пришла: рубашонка одна на ней, босиком... Ну, я и притворилась, что сплю. Думаю, что дальше будет. Вот она огляделась в избе-то, увидала меня и сейчас ко мне. Встала этак возле самой лавочки на коленки, наклонилась надо мной и смотрит. Потом и давай будить: "Василиса Мироновна! Василиса Мироновна!..." Ну, я сделала вид, что проснулась, и спрашиваю: "Что, голубка?... Может испить захотела?" Она тут как-то вся даже затряслась, обняла меня, прижалась ко мне к самому лицу и шепчет: "Василиса Мироновна, мне страшно,-- я боюсь!" -- "Ах ты, говорю, глупая, чего же ты испуга лась?" А она мне: "Василиса Мироновна, голубушка, я скоро умру,-- страшно мне".-- "Чтои-то, говорю, милушка, зачем прежде смерти умирать..." Ну, стала я ее утешать, уговаривать, а она все только головкой качает и заливается-плачет, рекарекой... Она плачет, и я плачу, так в два голоса и ревем. И то мне в диво стало, что ужь очень меня она все ласкает, целует всю, руки даже мои целует... А потом села ко мне на лавку, прислонилась ко мне головушкой и давай разсказывать. Ужь так-то она хорошо да складно мне говорила, что и думать так не придумать... Да ведь хорошо как!... Тут и вспало мне на ум, что сиротка она, одна-одинёшенька... "Ах, ты, умница моя, милушка моя", говорю я ей, а сама каюсь ей про то, как подумала сперва-то. Так мы цельную ночь, обнявшись, и просидели; она у меня на руках тогда и уснула, хорошо так уснула: ручками раскинула, вся точно распустилась,-- не как большие спят, а как дитё. Ну, я держу ее на руках-то, а сама дохнуть не смею, чтобы не разбудить ее как... Ах, ты, Господи батюшко, да не девка ли такая уродилась!... Так ты не поверишь, теперь вот третий день она у меня живет, а я все как во сне брожу и так мне хорошо, так весело, точно вот она мне родная дочь, да какая дочь!... Савве после разсказала я, так тот заплакал... И тоже заполонила она его, хоть он и ворчит. Вот поди ты, уродится же такое детище приворотное. А днем-то опять все на голове ходит, да еще вздумает по-своему, по-киятральному представлять... Однова так нас напугала, так напугала,-- думаем, рехнулась наша девка. Савва-то даже перекрестился... А она как захохочет... Только не жилица она,-- печально прибавила Василиса Мироновна.-- Дотянет-нет до весны... И Савва-то ведь как ей рад, право! Сидит даве утром и говорит: "А где, говорит, наша богоданная дочка?..."

Д. Сибиряк.

"Русская Мысль", NoNo 1--2, 1883