Сэкономленные таким жестоким способом жалкие остатки стипендии, ребята откладывали на шикарную, в их понимании, жизнь, которая наступала в семь часов вечера в пятницу, когда все желающие отправлялись по домам, и длилась до девяти вечера воскресенья, когда они обязаны были присутствовать на вечерней поверке. Правда, если учесть, что дорога туда и обратно занимала в общей сложности часов восемь, то времени на разгул у наших орлов оставалось совсем немного – суббота и полвоскресенья. Да и что можно было себе позволить в те времена на десять рублей, причем на двоих? Посетить пивной бар «Жигули» на Калининском, вылакать по три-четыре литра пива и поковыряться в тарелке с креветками. Или, скажем, отстояв огромную очередь, если повезет, попасть в заведение, типа кафе «Синяя птица» на улице Чехова, чтобы целый час картинно тянуть через соломинку коктейль «Шампань коблер», делая вид, что только этим каждый божий вечер и занимаешься. Но для двух пацанов, выросших в рабоче-крестьянских семьях, едва сводивших концы с концами, даже такие «выходы в свет» были счастьем…

А жизнь на полигоне текла своим чередом. Ежедневно с раннего утра практиканты разбредались по окрестностям, выполняя различные виды работ в соответствии с утвержденным руководством графиком. Потом вечерами развлекались, как умели, в меру потребностей, определяемых, увы, скромными возможностями. Бурный роман Мишакова с Полянской угас, довольно быстро – не прошло и полутора месяцев. Поначалу всё было прекрасно. Днем они, если обстоятельства позволяли, проходу друг другу не давали, а по вечерам исчезали в поисках уединения. Но очень скоро отношения стали несколько нервозно-раздражительными, поскольку Лена, увлекшись процессом не по-детски, готова была радикально пересмотреть свои жизненные планы, то есть расстаться с ничего не подозревавшим будущим мужем ради внезапно вспыхнувшего большого, как ей казалось, чувства, и столь же решительных шагов требовала от Миши, которого подобная перспектива не вдохновляла. В разговоре с другом он определил свою позицию жёстко и однозначно:

– Я, конечно, – мерзавец, негодяй и сукин сын, но не до такой же степени… Свадьба на носу. Светка беременна. В декабре папой стану. Короче, потешились, и хватит. Пора завязывать.

И с тех пор стал сторониться своей, уже бывшей, любимой. В этом смысле, он был кремень. Сказал – отрезал. А Ленка, предприняв несколько безуспешных попыток возобновить отношения, пару недель погрустила и как-то очень уж быстро закрутила новый роман. Наверное, хотела таким образом отомстить Мишке. Так или иначе, но разбитая чашка не склеилась…

Как-то в середине июля друзья отправились в деревню Нечаево, километра за три от полигона, делать столь ненавистный им обоим нивелирный ход. Непосвященным, наверное, трудно понять, о чем идет речь. Если коротко, то нивелирование – это определение разности высот между точками на поверхности земли, а нивелирный ход – цепочка таких точек, через которые последовательно проводится нивелирование. Впрочем, это неважно… Изнывая от жары, ребята тащились по дороге. Справа зеленой двухметровой стеной стояла кукуруза, слева, сколько хватало глаз, колыхалось необъятное ржаное поле. Да и вообще, местность вокруг разнообразием не баловала. Кроме довольно большого, с полкилометра в длину, старого глубокого оврага, крутые склоны которого давно заросли деревьями и кустарником, ничего особо примечательного в окрестностях Нечаева не наблюдалось. Зато, на окраине деревни было сельпо*, куда приятели и зашли перед тем, как приступить к работе. Они купили по бутылке «Буратино» и вышли наружу. На крыльце сидел замшелый дед и смотрел из-под руки куда-то через дорогу. Он укоризненно покачал головой и проворчал:

– Вот заразы! Опять Марьины козы на кладбище пасутся.

Парни, попивая лимонад прямо из горлышка, посмотрели в том же направлении. Неподалеку, возле березовой рощицы, по заросшему травой бугорку мирно бродило несколько коз. Как бы невзначай, Мишаков не без ехидства заметил:

– Дед, а ты ничего не напутал? Кладбище, вроде как, на другом конце деревни.

Старик спокойно возразил:

– Так, то – наше, а это – французское.

– Тебе что, голову напекло? Откуда в вашей глуши французам взяться? – удивился Мишка.

Дедок встрепенулся:

– Много ты понимашь! Напекло! – передразнил его старик, поснив. – С восемьсот двенадцатого году ещё кладбище.

Мишаков присвистнул:

– Да иди ты!

– Вот тебе и иди!

Мишанин, которого когда-то, ещё в золотые детские годы, кто-то из взрослых имел неосторожность пристрастить к истории Отечественной войны 1812 года, интересовался всем, что имело хоть малейшее отношение к этой теме. Поэтому, едва заслышав ключевое слово «французы» и дату «восемьсот двенадцатый год», он немедленно влез в разговор:

– А ну-ка, дедуля, давай поподробнее. Это очень интересно.

По всему видать, старику и самому не терпелось порассказать о делах давно минувших. Он охотно поведал всё, что знал:

– Французы-то, когда осенью из Москвы ушли, в нашу сторону подались. У Малоярославца, знаете небось, знаменитое сражение было. Оттуда до нас недалече, вёрст семьдесят. Так через два дня в Нечаево конница ихняя приходила. Не так, чтобы много, а десятка полтора-два было. Видать, от своих отбились иль

*Сельпо – в те годы магазин-кооператив сельского потребительского общества.

заплутали. Пришли, сразу грабить начали. Потом перепились самогону и заснули, а мужики их всех ночью побили. Вот так… Как ни то, закопали вон там, у рощи на отшибе – не на православном же кладбище тех супостатов хоронить. А лошадей и прочее имущество разобрали по дворам.

Мишанин слушал очень внимательно, а, дослушав, немедленно пристал с расспросами:

– А не сказки ли это, дед? Что-то никто из историков никогда, ничего, ни про какое Нечаево даже и не упоминал. Может, придумали вы тут себе байку, а никаких французов не было?