Обнаженную кожу.

Когда Бен начал отпускать ее ногу, ее рука была прямо там, надавливая поверх его, удерживая его теплую мозолистую ладонь на ней.

Он моргнул, затем его глаза сузились, прежде чем его пальцы обхватили ее икру и начали ласкать.

Все в ней таяло от его размеренного прикосновения. От силы его хватки.

— Ах, вот так, да? — тихо спросил он.

Во рту у нее так пересохло, что она не могла сглотнуть. Ее губы покалывало.

Его пристальный взгляд поймал ее, обездвижив, когда он поднес ее руку к своему лицу… и вдохнул.

Невозможно было скрыть запах заинтересованной женщины. Он поймет, как сильно она его хочет.

— Маленький бард. — Его голос понизился до рычания. — Если ты не отошлешь меня прямо сейчас, я возьму тебя.

Клянусь Матерью, каким самоконтролем он должен был обладать, чтобы уйти от женщины в период течки. Женщины, которую он хотел — потому что запах его голода пропитывал воздух, которым она дышала. Но он предоставил ей выбор.

Как она могла не хотеть его? Она любила его, желала его всегда. Она чуть не потеряла его из — за адского пса.

— Останься, — прошептала она. Она провела свободной рукой по его мускулистому предплечью. Он был кахиром, более сильным, чем другие мужчины, и его мускулы увеличились от бега в гору. Она жаждала провести руками и языком по этим гребням и долинам. Прикоснуться к нему везде.

— Пожалуйста.

— Хорошо, медвежонок. — Его глаза не отрывались от нее, когда он обхватил рукой ее затылок и прижал к себе. Его рот был умелым, губы твердыми, язык требовательным, и он целовал ее безжалостно, пока каждая капля крови в ее теле не заискрилась.

Волна желания заставила ее застонать.

Он усмехнулся.

— Полегче, дорогая, я перейду к этому… скоро. — К ее разочарованию, он поднялся, огляделся и поднял ее с земли.

Почему он продолжал нести ее?

— Я слишком большая. Отпусти меня.

— Ты всего лишь крошка. — Он сошел с тропы и спустился по поросшему деревьями склону на звук воды. Лес переходил в залитый лунным светом луг с мягко примятой зимней травой, разделенный пополам стремительным ручьем.

Он положил ее на прохладную траву. Целую вечность он возвышался над ней, глядя вниз, как луна заливает ее светом. Под его тлеющим взглядом она чувствовала себя… красивой.

— Я давно хотел тебя, медвежонок, — тихо сказал он. Опустившись на одно колено, он обхватил ладонями ее лицо, провел большим пальцем по нижней губе. — Ты хоть представляешь, насколько ты великолепна?

Его нежное прикосновение и тихие слова потрясли ее, прорвавшись сквозь ее желание, и она могла только смотреть на него, не в силах дышать. Даже боль в ноге утихла под ревом ее желания.

Осторожно он опустился и накрыл ее тело, устраиваясь между ее раздвинутых ног. Его обжигающее тепло просочилось в нее, разжигая огонь в ее крови. Нижняя часть ее тела пульсировала в такт с ее пульсом, и потребность стала еще острее, когда его твердый член прижался к низу ее живота.

Когда он снова завладел ее губами, то обхватил одну грудь, обводя большим пальцем сосок. Он слегка потянул за вершинку, и молния прострелила прямо к ее клитору.

Она выгнула спину, прижимаясь грудью к его ладони.

— Вот так, медвежонок, — пробормотал он. Медленно он поцеловал ее в подбородок, под ним и вниз по шее. Его дневная щетина царапала ее чувствительную кожу, посылая за собой искры желания.

Затаив дыхание, она вцепилась в его твердые, как скала, бицепсы. То, как его широкие плечи закрывали все небо, заставило ее мозг отключиться. Бен. Слава Богу, что на какое — то время она лишилась дара речи, иначе она бы выпаливала признания в любви.

Ничто не работало, кроме ее отчаянно жаждущего тела. Ее бедра терлись о его тяжелую эрекцию.

— Нет, моя женщина. Ты получишь то, что тебе нужно… когда я решу. — Взяв ее запястья одной огромной рукой, он поднял их над ее головой. Ее тщетная борьба заставила его ухмыльнуться, прежде чем он скользнул вниз достаточно далеко, чтобы взять сосок в рот.

— О-о-о-. — Его рот был таким горячим, таким влажным. Его язык дразняще скользил по одному выступающему бугорку, затем по другому, обводя каждую ареолу, пока ее груди не набухли и не запульсировали.

Его зубы сомкнулись на одном соске, приближаясь к самому краю боли, к мучительному, пронзительному удовольствию.