– - Вы мой спаситель, Николай ?ео?анович!..

Знаменитость посмотрела прищуренными глазами на неистовствовавшаго антрепренера и снисходительно улыбнулась. О, сколько раз "он" слышал именно эту фразу от разных чудаков, совавшихся головой прямо в огонь... Но "ему" тяжелы были даже похвалы. Нужно ехать в театр. Время дорого.

Театр, конечно, был полон. Потребовались приставные стулья. В актерской ложе сидел и старик Мухояров, принесенный в театр в своем кресле. Он с торжеством оглядывал глухо шумевшую в партере публику и несколько раз повторил:

– - Михаила Семеныч -- умный человек... да.

Бедная Любенька страшно волновалась в своей бедной уборной: ей приходилось играть с "ним" главную роль. По шуму шагов девушка догадалась, что он уже в театре, в нескольких шагах от нея, где помещались мужския уборныя. Поликсена Ивановна и Капочка ползали кругом примадонны, как две собаки, прикалывая, пришпиливая, примеривая и снова прикалывая. Конечно, Любенька надела свое лучшее платье, но ведь весь ея наряд -- жалкия тряпки сравнительно с костюмами настоящих столичных примадонн.

– - Готово все?-- спрашивал змеиным сипом Михаила Семеныч, заменявший сегодня режиссера.

– - Любенька, а ты смелее,-- советовала мать Капочки с своим обычным водевильным легкомыслием.-- "Он" такой же человек, как и мы, грешныя. Только и разницы, что "имя", да денег много получает...

Поликсена Ивановна ничего не говорила: она думала о своей Агнесе, которая отлично могла бы провести роль. Где-то она теперь, бедняжка? Всепрощающее материнское сердце было преисполнено святой тоски. Разве может играть Любенька?. Вон и Шлях-Боярский надулся, как индейский петух. Конечно, чужой человек, какое ему дело до труппы.

Шла "Свадьба Кречинскаго". Знаменитость выступила в роли Расплюева, как все знаменитости. Михаила Семеныч сто раз подбегал к своему дырявому занавесу, смотрел в дырочку и не узнавал своего ожившаго театра, еще вчера представлявшаго "торричеллиеву пустоту". Да, театр был битком набит, и Михайла Семеныч чувствовал себя настоящим антрепренером, точно переродился. Вон и папа сидит в своей ложе,-- бедный старик давно не видал такого праздника.

Нужно ли говорить, что "знаменитость" имела успех в каком-то Заболотье, когда он уже был обезпечен и в Петербурге и в Москве... Конечно, Расплюев был великолепен, и публика неистовствовала, счастливая неподдельным, настоящим искусством. Вызовам не было конца, и бодрившаяся на сцене знаменитость едва успевала переводить дух.

– - Они меня уморят этими проклятыми вызовами...-- хрипел Чередов, падая в уборной на засаленный ситцевый диванчик.

Он был жалок в апогее своей славы. Сквозь размалевку выступал холодный пот, руки дрожали, недоставало воздуха, а нужно опять выходить во сцену -- там, в черневшей пасти театральной залы его ждал безжалостный и прожорливый зверь, именуемый "публикой". Все болезни, нажитыя Чередовым во время своего скитальчества, прежде чем он сделал себе имя, поднимались в нем с страшной силой, как неуловимые кредиторы. Тут были и астма, и катарры, и театральные ревматизмы, и еще такия болезни, которым наука не приберет названия. Михайла Семеныч бродил за знаменитостью, как тень, и ловил каждое его движение. Никакая нянька не стала бы так ухаживать за больным ребенком, как он ходил за своим дорогим гостем: он сам оживал в нем, в этом разваливавшемся человеке, жившем только на сцене. Для него он готов был истереться в порошок, потому что этот человек властно держал в своих дрожавших руках всю публику. Еще есть искусство, еще не пропала драматическая сцена, и пусть публика это чувствует. Даже Любенька, и та точно преобразилась: Михайла Семеныч только сегодня заметил, что Любенька красивая девушка, с таким симпатичным, характерным личиком. Одолевавшия ее смущение и застенчивость движений придавали ей оригинальную грациозность и прелесть.

– - Вы, барышня, принесите мне стакан воды...-- просил Чередов, ласково глядя на Любоньку.-- Может-быть, мне будет лучше.

Много бы сделала Любонька, чтобы ему было лучше. Она вся заалелась, подавая воду.

Спектакль сошел блистательно. Чередова вызывали без конца и вместе с ним Любеньку. Михаила Семеныч удостоился тоже вызовов за доставленное публике "высокое художественное наслаждение". Аплодировал даже одной рукой старик Мухояров: он хлопал по здоровому коленку.

"Ага, донял я вас всех!.." -- думал Михаила Семеныч, продолжая торжествовать.

После спектакля он проводил Чередова в гостиницу, где был приготовлен особый номер для дорогого гостя -- Чередов выговорил себе по условию и подемныя, и проездныя, и харчевыя, и Михайла Семеныч на все соглашался. Когда они остались вдвоем, Михайла Семеныч вытащил из бокового кармана обемистый пакет, набитый засаленными кредитками, и с деловым видом вручил его знаменитости.

– - Шестьсот?-- едва слышно спросил Чередов, взвешивая пакет на руке.

– - Не трудитесь считать: верно... по условию-с...

На лице Чередова мелькнуло что-то в роде смущения, и он нерешительно проговорил:

– - Может-быть, это весь сбор?.. Театр небольшой...

– - Николай ?е?оанович, позвольте уж мне знать мои расчеты...-- с достоинствам антрепренера ответил Михаила Семеныч.-- Мы так счастливы, Николай ?е?оанович... высокое художественное наслаждение... Так сказать, праздник искусства!..

– - Ах, да... Вы правы,-- согласилась знаменитость и успокоилась.

Ему-то какое дело до этого чудака? Притом он не навязывался со своими услугами. Чередову понравилась фраза, что у всякаго свои расчеты, конечно, так, и ему нет дела ни до чего, кроме своего контракта. Кроме всего этого, он, Чередов, страшно устал, а завтра утром репетиция комедии "Бедность -- не порок".