Передовщикам не хотелось встречаться со знакомыми офицерами, но было стыдно при американцах уклоняться от встречи с акционером и ревизором Компании. Из-за борта «Юноны» вышли двухлючки с байдарщиками в плетеных кадьякских шляпах. Партовщики на борту «Окейна» взвыли и стали плясать в честь встречи с земляками. Смущаясь неприязни к соотечественникам, в шлюпку Виншипов сели Сысой с Василием, Прохор плыть с ними наотрез отказался. Шлюпка с капитаном подошла под борт «Юноны». Компанейский ревизор встретил гостей при шпаге, в статском мундире шитом золотом. Два морских офицера в мундирах с важным видом стояли рядом с ним.

Сысой с Василием поднялись на знакомую палубу баркентины следом за американским капитаном, за ними последовали веселые американские матросы. Все они бойко заговорили с Резановым и офицерами, которые на Сысоя с Василием не обращали внимания. Разве ревизор рассеянно взглянул на них, приставив к глазам стекляшки. Передовщики отошли к знакомым матросам, служившим на «Юноне». Их усадили на юте, спрашивали куда идут, перебивая друг друга, рассказывали о вояже, Калифорнии и Сан-Франциско, где отъелись и выздоровели. С их слов, возле устья Колумбии при сильном ветре, баркентину едва не выбросило на мель, спаслись только благодаря мореходному мастерству Хвостова. В Калифорнии, в заливе Бодего, с «Юноны» бежали пятеро, но их вернули, а двое русских служащих, Петька Полканов и Михейка Кальянов, не показывая никакого желания к бегству, отпросились постирать одежду в ручье и скрылись. Хвостов с Давыдовым грозились повесить их на фоке, с русскими гребцами трижды обошли заливБодего на шлюпке, и пока искали беглецов, сбежали четверо алеутов. К испанцам пытались переметнуться вольнонаемные американские матросы и прусак, но Резанов обманом оставил их на острове и непрестанно следил за ними до самого отплытия. И все же прусаку удалось скрыться. Сбежали бы многие, увидев сытую и свободную калифорнийскую жизнь, но Резанов и офицеры приняли жесткие меры, чтобы удержать экипаж на корабле. Они уже никого не искали, но сторожили команду, боясь, что разбегутся все. Шесть недель «Юнона» простояла возле крепости. В бухте и заливе матросы видели много бобров, но партовщиков на воду не пускали, боясь побегов. Загрузившись пшеницей, солониной, солью и овощами, «Юнона» пошла на Ситху.

Капитан Виншип, переговорив с Резановым и офицерами, позвал своих людей в шлюпку. Резанов, опять приставив к глазам стекла, снова рассеянно взглянул на Сысоя с Василием, не узнал их или сделал вид, что не помнил ситхинской встречи. Передовщики поспешно откланялись и спустились в шлюпку следом за матросами.

«Юнона» вскоре ушла, а от селения к бригу потянулись лодки. Они были неуклюжими и неповоротливыми, сделанными для плаваний только по заливу. Люди в них сидели обнаженными, их смуглые тела лоснились на не жарком солнце. Огненного оружия у них не было и сами они по виду и манерам разительно отличались от свирепых и кичливых народов севера.

Виншипы измеряли высоту солнца, о чем-то споря, водили пальцами по карте, повторяя слышанные Сысоем от Баранова названия мест: Барро-де-Арена, Тринидад-Хэд… Натан, грозно выпучивая круглые акульи глаза, покрикивал на команду, принуждая драить палубу, делать приборку. Матросы противились и ругались, с чем-то не соглашались. Лодки жителей подгребли к борту. Туземцы встали в рост, показывая снизки раковин. На не раскрашенных телах были одни только набедренные повязки. Виншипы без предосторожностей приняли на борт полдюжины гребцов с одной лодки и начали торг, к которому русские передовщики не имели отношения.

Пару дней бриг простоял в заливе, партовщики, под началом передовщиков малоуспешно промышляли каланов, но запаслись китовым жиром и мясом. Оказалось, что киты, самая необходимая пища северян, здесь не пользовались спросом. В отличии от эскимосов, которые мясо и рыбу густо смазывали китовым жиром, заливали им яйца птиц, местные жители не ели ни китовины, ни жира, только освещались им.

Американцы торговали и заправлялись питьевой водой, затем, ничего не объясняя русским поверенным, приказали поднять якорь и бриг продолжил курс на полдень-юг.

При нудной бортовой качке Сысою снился сон, радостно бередивший душу: будто он плыл на байдаре вдоль обрыва, который в яви маячил перед его глазами с утра до ночи и увидел расселину, как когда-то это было на острове во время скитаний с Тимофеем Таракановым. Но на этот раз, во сне, ему открылось не углубление в скалах, а целая страна. Навстречу вышли белобородые старцы в длинных одеждах, и тут Сысой проснулся с колотившимся сердцем.

Бриг качало. С открытыми глазами передовщик лежал на рундуке, то головой, то пятками упираясь в переборки, и думал: «К чему бы сон?» Против него похрапывал Васька. Прохор, сбросив одеяло, свесил длинные волосы с качавшейся койки. Клокотала вода за бортом. Сон развеяли навязчивые мысли и воспоминания: шкуры, туши, кровь, паи… Убийство животных не было для Сысоя страстью, как у эскимосских партовщиков. Он искренне радовался большому паю, бывало, хвалился им во время гульной недели. Шкуры, добытые партовщиками под его началом, были благополучием его и их семей. Хороший калан с Алеутского архипелага даже на месте, оценивался в такие деньги, которые тобольский дом Сысоя не мог заработать за год, но все уходило в обмен на одежду, хлеб, ром, табак, подарки, а душа, год от года, получала все меньше радостей.

Бес ли манил? Ангел ли призывал? В детстве Сысою не хотелось жить так скучно и однообразно как жили отец и дед, блазнилась какая-то воля, о которой с пережитой болью рассказывал дядька-драгун, служивший в Охотске и на Камчатке. На Кадьяке и Ситхе не было ни воли никакого другого счастья, кроме встреч с семьей после разлуки. Теперь было потеряно и это. Агапа с ее страстными ласками вспоминалась как приятный сон, но, покинув Кадьяк, Сысой ничуть не тосковал о ней. Оставалась только Калифорния, о которой был наслышан с юности, не угасли в душе детские мечты об Ирии – справедливой и праведной прародине всех русичей. Что сулил сон? Встречу с дорогими упокоившимися родичами через телесную гибель или ту самую еще не перегоревшую в душе мечту?

Сысой так и не уснул, ожидая нового удара склянок. Звенела рында, вахтенный переворачивал песочные часы, бриг степенно раскачивался с борта на борт, ловил парусами ночной бриз с выстывающей суши. Разъяснивались сумерки, зычно кричал капитан, гремели башмаки по палубе, корабль менял галс, в каюте стало светлей, перестал похрапывать, обеспокоенно зашевелился и зевнул Васька, вытянулся и перевернулся на другой бок Прошка. Со следующим ударом корабельного колокола нужно было подниматься на утреннюю молитву с тяжелой от недосыпа головой. Сысой встал, перекрестился, зевая, вышел на палубу.