– Рад видеть живым и здоровым, Лександра Андреич! – Настороженно щурясь, встал перед Барановым. – По милости Божьей, промышляли удачно, но двух партовщиков потерял. По чьей вине – сам рассудишь.

– А я-то думаю, что за гость пожаловал без флага и пушек?! – весело хохотнул Баранов. – Кабы не «Пикок» приказал бы потопить при входе. – Правитель торопливо обнял передовщика, Сысой почувствовал, что под его сюртуком нет кольчуги, и подумал, «на Кадьяке мир». – Что на шхуне? Где «Окейн»? – мимоходом спросил Баранов и Сысой понял, что он не знает о его ссоре с Виншипами.

– Купил, чтобы не спорить с бостонцами, а еще привез тебе поклон и подарки от короля с острова Гавайи. Он наслышан о тебе от гостей.

– Вот как?! – Правитель удивленно взглянул на Сысоя. – Ладно, после расскажешь.

К причалу подошла шлюпка с «Пикока». Первым высадился Тимофей, за ним капитан Кимболл. Тараканов, с выбритым уже лицом, чинно раскланялся и стал докладывать о промысле, Кимболл молчал с усмешкой на плутоватом лице и водил глазами по сторонам.

Со шхуны стали выгружать добытые меха, любопытная толпа служащих и кадьяков сгрудилась возле вынесенных на причал мешков со шкурами, разочарованно загудела. По цвету и размерам южный калан сильно уступал здешнему, но на Кадьяке и Алеутах давно уже не добывали столько рухляди.

Приказчики пересчитали шкуры, привезенные Сысоем, разложили их по сортности, внесли записи в книги и опечатали мешки, добровольцы из служащих и кадьяков помогли перенести мех в пакгауз. Таракановскую рухлядь решили делить прямо на «Пикоке». Баранов с приказчиками и Тимофеем отправился шлюпкой на бриг, их дела были не быстрыми.

Сысой по обету, данному в рискованные дни, первым делом отправился в церковь. Следом за ним, раскачиваясь всем телом и неловко переставляя ноги, пошел тойон Иван Кыглай. Храм был пуст, под распятьем тлела лампада, уютно пахло деревянным маслом и воском. Услышав шаги, из алтаря вышел иеромонах Афанасий в застиранном подряснике и заношенной камилавке. Переждав, когда Сысой и тойон положат обетное число поклонов, спросил Кыглая, указывая глазами на передовщика:

– Не обижал?

– Не обижал? – ответил алеут, подражая тону и голосу черного попа, будто переспрашивал его об этом.

– Меж собой не ссорились, – ответил за него Сысой. – А воевать и отбиваться приходилось. – Один партовщик бежал, соблазнившись гишпанскими посулами, другой – не знаем, сам ли бежал, в плен ли взяли. По контракту Виншипы должны его выкупать.

Афанасий вперился в Сысоя строгим взглядом.

– С них Бог спросит, за себя ответь?!

– Тебе Кыглай ответил! – процедил сквозь зубы Сысой, отворачивая досадливый взгляд.

– Нынче строгий пост перед Успеньем, будите много пьянствовать причащать не стану.

– Ну и ладно, грешны! – усмехнулся Сысой, приметив чешуйку в бороде благочинного. Ему хотелось поскорей уйти в хозяйство Филиппа, но этого нельзя было сделать без разговора и доклада, которые, по обычаю, сопровождались застольем. – Как сами-то живы-здоровы? – мягче спросил монаха.

Афанасий понял, что Сысой спрашивает о миссии и с обычным раздражением заворчал:

– Гедеон уплыл! Обещал доложить о злодеяниях Компании. Вместо себя оставил тишайшего Германа, а тот все не едет с Елового, послал сюда хворого Иосафа. Да и какой из Германа архимандрит, если боится сказать начальствующим поперечное слово, только утешает всех. Нас с Нектарием ваш Бырыма за версту обходит, – не без скрытого тщеславия похвалился монах, почувствовал, что перегнул, поклонился на распятье, стал покаянно молиться.

– Зато Германа все любят! – тихо, со вздохом, пробормотал Сысой и перекрестился. Плохо ли, хорошо ли справлялся инок со своими миссионерскими делами, того он не знал и знать не хотел, но его восхищал этот единственный колониальный русич, у которого не было неприятелей и недоброжелателей.

Сысой с Кыглаем тихонько вышли из церкви. Передовщик с грустью вспомнил, как прибыл с миссионерами на Кадьяк, как все они жаждали чуда и подвига, а нашли то, что есть. С горечью подумал и о том, что многолетняя служба всех, кроме Германа, сильно переменила, и ему стало жаль бывшего братского келаря Афанасия.

Пока шла дележка мехов на «Пикоке», Сысой вернулся на шхуну и застал там изумленного Банземана, с виснувшей на нем Агапой в еврашковой парке. Женка обернулась на шаги мужа, взглянула на Сысоя, потом на морехода, рассмеялась:

– Бадада! – ничуть не смущаясь казусу, вскрикнула, бросила прусака и повисла на Сысое.

Он почти не вспоминал о ней во время промыслов. О своем венчании с кадьячкой думал, как о пустяшной нелепости и забаве. Но едва Агапа прижалась к нему, извиваясь крепким, влекущим телом, подзабытая страсть вспыхнула с прежней силой.

– Это моя жена! – торопливо пояснил мореходу и закрылся с женщиной в каюте. Впадая в грех, против которого не в силах был устоять на строгой неделе поста, с сочувствием вспомнил чешуйку в бороде монаха.

На «Пикоке» меха поделили, компанейской долей нагрузили шлюпку и большую байдару. На берегу правителя обступили вернувшиеся с промыслов партовщики и их родственники, требуя выдать паи, другие поторапливали к разговору и застолью. На столах в казарме стыли сельдь и треска, пресные лепешки из муки, остатки портившихся фруктов с Гавайи. Баранов с важностью надул щеки, озадаченно помигал и решил потратить еще некоторое время на дележку паев. Партовщиков у Тимофея было меньше трех десятков. Приказчики располовинили меха его партии, компанейские оставили в мешках, паевые разложили по кучам и раздали по жребию.