Из землянки выполз обнаженный человек, взглянул на шхуну и пропал. Вскоре вылезли полдесятка любопытных, одетых в перовые парки и камлайки, стали всматриваться в стоявшее на якоре судно. Сысой издали узнал кадьяков, поднялся в рост на баке, стал махать им руками. Двое, одетые в парки по случаю непогоды, вразвалочку, короткими шажками подхватили байдарку, легко оседлали сглаженную волну и стали приближаться к шхуне. Сысой окликнул своего тойона. Кыглай выполз из-под палубы, взглянул на плывущих, кого-то узнал, крикнул партовщикам в кубрик. Вскоре, забыв усталость, они сгрудились на борту, подняли гостей на палубу, стали плясать с ними между фоком и гротом. Сысой спросил, кто передовщик, сам назвался, сказав, что отдохнет, а потом обязательно побывает на берегу. Угощать гостей было некому, хотя фруктов оставалось много. Женщины лежали с самого начала шторма, дров на судне не было.

Отдохнув, Сысой спустил на воду большую байдару с пустой бочкой для воды и корзиной фруктов, на пару с тойоном и двумя партовщиками выгреб на стан и обнял своего старого друга Тимофея Тараканова. Иркутский мещанин, тоже прибывший на Кадьяк на «Фениксе», как большинство мещан, время от времени сбривал бороду по указу императрицы Елизаветы Петровны: «Всем сословиям России, кроме духовенства и крестьянства, брить бороды и носить немецкое платье». В колониях к этому никто не принуждал, но Тимоха скоблил щёки по потомственной привычке и потому, что борода у него росла клочками, с проплешинами на скулах. Обычно он коротко подрезал волосы, но здесь они у него отросли и висели темно-русыми пучками, на щеках кучерявилась короткая бородка с бачками и клинышком. Круглые как у кота светло-карие глаза радостно глядели на дружка.

– Ты ведь уже второй раз в Калифорнии?! – оглядывая его с ног до головы, отстранился Сысой. Они не виделись после войны с ситхинцами.

– Калифорния там, – Тимофей махнул рукой к югу, с доброй улыбкой поправив товарища. – Здесь земля племени мивок, гишпанцев нет. В старые времена пират Дрейк назвал её Новым Альбионом. – И добавил: – На этот раз старик доверил мне только двенадцать байдарок... Жду капитана Кимболла. Он ушел в гишпанскую крепость за шестьдесят верст отсюда, для мены и торга. – Тимофей поморщился, будто спохватился, что слишком долго говорит, метнул на товарища любопытный взгляд, спросил, вынимая из кармана трубку: – Слышал, ты с Виншипами рассорился?!

– Бросили они нас на гишпанском острове без еды и защиты, а в марте приплыли, лыбятся, как ни в чем ни бывало. Совести-то нет. Я им говорю – контракт нарушили, а они хохочут…

Из землянки тихонько выползла и распрямилась смуглая молодая девка с давно не чесанными, распущенными по плечам чёрными волосами и широко расставленными глазами. Местами кожа ее тела лоснилась синевой. На тонкой бечеве, обвязанной вокруг бедер, под поджарым девичьим животом висел кусок кожи в две ладони. Другой одежды не было.

Обернувшись на удивленный взгляд Сысоя, Тимофей рассмеялся:

– Моя здешняя женка! Хороша?

– Кадьячки тоже любят щеголять голышом и задом вертеть горазды, но срамные места прикрывают богаче.

– У здешних не принято! Тут тепло, голода не знают, до замужества ходят голыми. К этому быстро привыкаешь. А народ добрый и ласковый. Зазывают нас жить среди них, чтобы защищать от гишпанцев. Те делают набеги, хватают людей, уводят к себе, силой крестят, одевают и продают в рабство.

– И что? Здешние совсем не возмущаются, что живете и промышляете на их земле? – недоверчиво спросил Сысой. – На нас нападали, и тамошние индианс, и гишпанцы.

Тимофей раскурил трубку, набитую виргинским табаком, пустил облачко душистого дыма.

– Как говорится, на Бога надейся… – добродушно усмехнулся. – На всякий случай я заплатил им за свое проживание. Землю и девок они не продают, но дают в бессрочное пользование. А если девка сама хочет уйти за мужем или от мужа – не удерживают и не осуждают. – Бросил тоскливый взгляд вслед удалявшейся красавице, потом перевел его на байдару с бочкой и виновато пожал плечами:

– А пресной воды здесь нет. Возим издалека, от речки.

Небо было синим, ярко светило солнце, плескала волна наката, доходившего из бушующего моря. Кадьяки на байдарках подошли к борту «Николы» и поочередно с алеутами плясали на палубе, крякая и морщась, угощались фруктами. Передовщики постояли, молча глядя на них с берега, лезть в темную сырую землянку не хотелось. Тимофей, надувая щеки, развел огонь из плавника на старом кострище, повесил черный котел с пресной водой. Резко вспыхнувшее пламя, охватило его. Передовщик заслонил лицо рукой, поморщился от дыма и жара, присел против восторженно улыбавшегося дружка.

– Надо хоть чаю попить ради встречи. Давно не виделись. – И стал рассказывать новости. – Возле Ситхи мира нет, бобров стало меньше, и колоши винят нас, что выбили. В проливах, среди островов они только и глядят, как бы кого пограбить. И так от Чугачей до Тринидада: береговой народ злой и вороватый. Разве хлеба стало больше – американцы привозят, но дорого. А здесь людишки мирные, сытые, добродушные, ценят раковины, они у них вместо денег.

– Э-э-э! Вот почему нам предлагали за товар раковины и удивлялись, что мы их цены не понимаем, – тихо рассмеялся Сысой. Он уже не сердился на Виншипов. Все, что случилось с ним по их вине, наполняло его душу, когда-то томившуюся пустотой, сознанием важности прожитого и увиденного. Он будто вырос и раздался вширь в собственных глазах. Напоминание о Ситхе и тамошних бедах возвращало его к чему-то давешнему и нелепому.