Он отпил глоток, передал братину Василию и обвел взглядом сидевших за столом передовщиков, стрелков, приказчиков: все были веселы и радостны, но не было в их лицах понимания, какого ждал Сысой, его сокровенное ушло, как вода в землю. Передавая друг другу чашу, другие служащие говорили о богатых промыслах, о мирных народах, о голоде, от которого устали и только Кусков взглянул на Сысоя пристально, растянув в улыбке полные губы. Василий, матерый и крепкий как колода, нескладно пророкотал что-то про землю, от которой его оторвали соблазны богатства, надеялся вспомнить молодые годы, когда с удовольствием ходил за сохой и жал хлеб.

В тот вечер никто не напился допьяна, хотя выпито было много, и разошлись люди радостными.

– Наградили, что ли? – стала выспрашивать Ульяна.

Василий самодовольно кряхтел, пошевеливая моржовыми усами, Сысой лег на нары, с наслаждением вытянулся и обхватил голову руками.

– С какой-нибудь новокрещёнкой сговорился? – Переменившись в лице, строго взглянула на него Ульяна. Не дав ответить, пригрозила: – Забирай одеяло и ступай, куда подальше.

Василий добродушно хохотнул:

– Так ревнуешь Сыску, что люди спрашивают – не живешь ли с двумя мужьями скопом?

– Ох, бабонька, а хорошо нам жилось у Филиппа, – Сысой пропустил мимо ушей угрозу Ульяны и насмешку друга, не переставая улыбаться, перекрестился, помянув старика и жену, – а будем жить еще лучше. Внуки и правнуки отблагодарят, что выстрадали их счастье. – Поднял туманные глаза на удивленную женщину и пояснил: – Идём в Калифорнию, строить крепость, закладывать поля и огороды, разводить скот. Значит – навсегда! Заживем по соседству с народами добрыми, ласковыми, не то, что здесь.

– Ага, ласковыми, – успокоившись и похорошев, все-таки съязвила Ульяна. – Обзаведетесь вторыми ласковыми, как служилые на Кадьяке и будете в Библию пальцем тыкать, дескать, так и положено мужику от века, – проворчала со стихающими раскатами гнева в голосе.

Василий, лежа на спине, глядел в потолок не зрячими глазами, хмыкал в усы, не пытаясь вразумлять жену или оправдываться. Его широкая грудь мерно вздымалась и опускалась.

Вскоре начались сборы. Работы было много помимо караулов, но она не тяготила. Сысоя правитель назначил вторым приказчиком и поставил на жалованье. Пришлось бывшему передовщику для начальственного форса купить юфтевые сапоги крепкой бычьей кожи, бязь на штаны и суконный сюртук. Ульяна сшила ему рубаху китайского камчатого шелка, льющегося с плеч ласковыми волнами, при свете жировика украшала ее вышивками и оберегами. Когда рубаха была готова, предложила померить и покрасоваться перед детьми. Сысой провел пальцами по узорам и, что-то вспомнив, вздохнул:

– Вот ведь!.. Кабы прельстился властью приказчика на отчине, родные отпели бы как покойника: умер для пашни – умер для семьи! Здесь все по-другому, но поедут ли с нами дети? Не знаю!

Сказал и сине-зеленые глаза Ульяны увлажнились.

– Уж Федьку-то никому не одам! – вскрикнула она и залилась слезами, понимая, что Петруха может быть и поедет с ними, а Богдашка наверняка останется при школе и учитель не даст забрать его силой. Услышав их, захныкал Федька, опасливо и жалостливо поглядывая на Ульяну, стал проситься к Богдашке в школу. Кровного отца он, похоже, принимал за дальнего родственника, от которого мало что зависело. Ульяна подхватила Федьку на руки:

– Да что же ты, милый? Да как же мы без тебя?

– Свою школу построим, лучше здешней, – пророкотал Василий. – А читать ты уже выучился.

Васильевы в два голоса стали отговаривать мальца, пугая сыростью, скандальными колошами. Федька заорал громче и слезливей, побежал жаловаться кусковской Катерине, которая привечала его, привел её в дом. Катерина со смехом стала уговаривать Васильевых оставить Федьку в школе, пока не устроятся в Калифорнии.

– Он же русский: глаз узкий, нос плюский! Так, Федька?! Как ему без школы? Хотите, чтобы как каюр работал на Компанию даром?

– Не хочу быть каюром! – заверещал Федька, почуяв поддержку Катерины и заминку старших.

– Что скажешь? – вскрикнула Ульяна, обернувшись к помалкивавшему Сысою. И только тут все вспомнили, что он и есть кровный отец.

Сысой пожал плечами, поскоблил затылок, вспомнил себя в детстве.

– Топором работать не любит, ножом в жердину попасть не может, на добрый кремневый пистоль глядит как на полено… Пожалуй, без школы ему никак нельзя, – вдруг поддержал Катерину.

– Ты что говоришь, кобель блудливый! – взорвалась Ульяна. – Посмотри на Петруху, каким человеком стал без всяких школ? Хочешь бобылем остаться в старости?

– Не хочу в кузню, там жарко! – орал Федька. – Хочу в школу, как Богдашка…

Креольчонок оказался не в меру настырным, привел в казарму учителя Филиппа Кашеварова и тот стал уговаривать Ульяну оставить ребенка на его попечение.

– А там, даст Бог, устроитесь на новом месте, вернется к вам ваш Федька и станет получать жалованье конторщика или мангазейщика – очень способный ученик.

Слезами, уговорами и равнодушием отца Федька был принят в школу и оставлен при ней на компанейском содержании. Ульяна плакала, корила Сысоя и мужа. Задружная семья рисковала остаться без детей, но вскоре к партии был приписан кузнец. Петруха не оставил Ульяну и напросился у правителя в дальний вояж.