Почитав молитвы вечерние, Сысой никак не мог уснуть, видел, как сон сморил караульного у затухавшего костра, но не окликнул его, сел на выстывший песок, смотрел, как движутся звезды, и ждал рассвета. Едва начало наплывать из-за гор серое утро караульный поднял голову, потряс ей и тупо уставился на приказчика. Стали просыпаться другие партовщики. Они оглядывали небо, сопели, плескались в воде залива, затем безмолвно сидели возле не раздутого кострища, сосредоточенно наблюдали зарю до первого луча, брошенного солнцем. Обсудив на своем языке, каким будет день, оживились, разожгли огонь, навесили котел для чаепития.

После полного восхода солнца отряд двинулся дальше к северу, дошел до мелководной лагуны небольшой речки, с устьем, замытым песчаным валом. Каланов в ней не было, рыбалка тоже не баловала, а бухта, оставшаяся за спиной, так манила и стояла перед глазами Сысоя, что он на другой день повернул своих людей обратно и встретил отряд Кускова возле устья реки, по которой тот поднимался.

Со слов главного приказчика местные жители называли реку Шабокаем. Кроме замытого устья в ней было много камней, а один, огромный – перегораживал русло как ворота. Кусков с отрядом дошел до озера, из которого вытекала река, видел селение мирных индейцев, они слышали про «талакани» и приветливо встретили гостей. Берега реки были равнинными с удобными для пашни лугами. Но кораблям в устье не войти, рейд плох, удобного места для селения Кусков с Таракановым не нашли. После северного края они, в первую очередь, думали о безопасности. Сысой, при встрече, стал с пылом убеждать главного приказчика, что лучшего места, чем виденное им, не найти. Уже в сумерках вывел Кускова на террасу, стал показывать, где можно поставить острог, где выпасать скот. Полей под пашню маловато – согласился. Но пашня всегда в стороне от деревень, рядом только огороды.

Партовщики развели костры на песке, пекли мясо и рыбу, пили чай. Русские служащие спустились к ним с террасы, Тараканов развел в стороне свой костер, навесил над огнем котел и варил уху из свежей рыбы, которую успел наловить. Он был удачлив в рыбалке. Кусков долго сидел, поджав под себя ноги, задумчиво глядел на огонь. Сысой, помётывая на него нетерпеливые взгляды, дул на вареную рыбью голову, перебрасывал ее с ладони на ладонь, все хотел спросить: «Ну, что?», и не решался.

Главный приказчик заговорил сам:

– Безопасно и далеко от гишпанцев, чтобы ссор не было. Бухта тесновата, но мы можем оставить в Бодеге факторию и склады. Мне там сразу не понравилось: ни пресной воды, ни леса, а теперь, рассорившись с гишпанцами, жить вблизи от них опасно. – Он помолчал, зевнул, тряхнул головой и добавил: – Впрочем, надо посмотреть и другие места к норду, Александр Андреич так велел.

Отряд стал выгребать на север, дошел до лагуны небольшой реки, где уже побывали Сысой с Алексейкой. Кусков постоял на намытой кошке, огляделся и махнул рукой, чтобы байдарщики следовали дальше. Так, почти не встречая каланов, они дошли до залива, открытого Сысоем между мысом Мендосино и Тренидадом.

Следом за приказчиком и штурманским учеником, узким проливом отряд вошел в просторный, укрытый со всех сторон залив. Кусков не смог скрыть восхищения, которое когда-то пережил здесь Сысой. Ему же на этот раз все показалось иным, много хуже, чем уютная бухточка в губе неизвестной речки. Залив был надежно защищен от штормов, имел много удобных якорных стоянок, но проход с моря узок и мелок. Сысой подогнал свою байдарку к главному приказчику и стал говорить о недостатках места, подаренного ему судьбой со многими знаками и предзнаменованиями. Вдвоём они промерили глубины устья и возможных якорных стоянок.

– При большой воде на входе глубина две сажени. Даже при безветрии бриг надо вводить с опаской. Большим кораблям и вовсе не войти. Опять же, по лагу миль двадцать до Тринидада, а дальше сам знаешь какие народы…

Кусков слушал Сысоя вполуха и сдержанно улыбался. Партовщики высмотрели кормившихся каланов, рассыпались по зеркальной глади воды, оставляя пенистые следы за байдарками. Навстречу двум двухлючкам, неспешно плывущим к селению, вышли неуклюжие долбленые из дерева лодки местных жителей. Обнаженные гребцы, обвешанные снизками раковин, были без оружия, приветливо поглядывали на гостей и показывали знаками, что желают торговать. В окружении их лодок Кусков с Таракановым и Слободчиков с Кондаковым направились к селению, вышли на сушу, пытались говорить со старейшинами, раздавали серебряные медали «Союзные России». Язык здешних индейцев сильно отличался от береговых мивок, но мало-помалу, где знаками, где словами Тимофей начал изъясняться с ними.

Тут были те же нравы, что у жителей Тринидада: больше всего уважалось богатство, и оно висело на владельцах. Те, у кого раковин больше держались важней и указывали, те, у кого мало или совсем нет, бегали, исполняя распоряжения богатых.

– Чудно, что их до сих пор не завоевали колумбийцы? – Сысой с удивлением разглядывал незащищенные дома из расщепленных стволов секвои и кедра. – Места хорошие, еда достается легче, чем там, – мотнул бородой к северу.

– Для колошей и колумбийцев важней всего власть и уважение соплеменников, для здешних – богатство! – На лице Тараканова закривилась печальная усмешка, он слишком хорошо знал нравы народов побережья.

Близилась ночь. Кусков выменял на бисер и железные иглы пару снизок раковин и, поглядывая на мельтешившие вдали байдарки партовщиков, отказался от предложений ночевать в селении. Его спутники столкнули на воду свои легкие лодки и вместе с главным приказчиком поплыли к острову при заходящем солнце и длинных тенях на воде. Там отряд разбил табор, в сумерках промышленные и партовщики развели костры. Добыча морских бобров не шла в сравнение с первым посещением этого залива. Кадьяки и алеуты, бывавшие здесь в прежние годы, шкурили добычу и разочарованно переговаривались.