Индеанки-мивок почитали мужей больше, чем индеанки помо, старались хранить им верность, пока те были рядом. Но всем нравились кадьякские пляски, в которых женщина или мужчина с платком в руке, извиваясь, останавливались против приглянувшихся, передавали им платок. Затем парочка извивалась и сладострастно терлась друг о друга. Такой танец был и выбором, и предложением сватовства. Русским промышленным он тоже нравился, они плясали на свой лад и таким образом иногда обзаводились женками. Кусков, покряхтывая и хмурясь, терпел эту дикость, но сам много лет жил с Катериной без венчания. На то у них были свои причины.

Тойона Ивана Кыглая тоже очень огорчало, что его сородичи строят не барабору, как принято у алеутов, а дома и землянки на одну-две семьи.

– Что с того? – попытался утешить его Сысой. – В домах и землянках просторней. В бараборах – теснота и многолюдье?!

– Теснота и многолюдье?! – согласился старый тойон, повторив слова приказчика тем же тоном, и с болью возразил: – В бараборе все вместе, все друг друга любят, друг другу помогают. А здесь у каждого дома будет свой котел, своя еда.

– И своя беда! – вдруг согласился с ним Сысой, смутно почувствовав что-то свое, болезненно ускользавшее из обыденной жизни.

Весна случилась ранней и теплой. Скот пасся на просторных выпасах и был здоров. Васильев с удовольствием запахивал целину под пшеницу и овощи на жеребце и кобыле, Кусков с Катериной-креолкой и природной русской женщиной Ульяной увлеченно сажали капусту, морковь, репу и даже арбузы, семена которых получили от испанцев. Им помогали тлинкитки, а кадьячки и здешние индеанки с б о льшим удовольствием шили одежду. Выше бухты служащие построили небольшую водяную мельницу: мука в Калифорнийских миссиях продавалась втрое дороже зерна.

В канун Евдокеи-свистуньи, русской календарной весны, в бухту бесшумно вошла шлюпка под прямым парусом. Управляющий вышел за огороды, распаханные между крепость и бухтой, высмотрел Антипатра, махавшего ему шляпой. Шлюпка сбросила парус и ткнулась тупым носом в намытый песок. Из нее выпрыгнул сын правителя, за ним сошли пять американских матросов и ситхинский креол. Задирая голову к Кускову, стоявшему на террасе, Антипатр крикнул:

– Гишпанцы захватили «Меркурий» в заливе Монтерей и конфисковали!

Кусков с хмурым и растерянным лицом спустился к нему по тропе:

– Как конфисковали? У нас же мир с Гишпанией и губернатор разрешил торг! Правда, не с миссиями, а с персидио, – поправился.

– Нынче калифорнийцам на метрополию плевать! Они пленили трех русских служащих и одиннадцать кадьяков. Капитан с помощником остались на судне, а мы бежали на шлюпке.

– А Тараканов где?

– Он высадился на остров к своим партовщикам. Меха частью у него, частью мы привезли, – кивнул на шлюпку, возле которой толпились прибывшие с ним американцы.

– Что делать? – Поежился Кусков. – Надо плыть в персидио, договариваться. Хорошо бы и пшеницы там прикупить.

Шхуну «Чириков» спустили на воду и вооружили в два дня. Банземан вышагивал по палубе, указывал, где что крепить и куда грузить. Тяжелую шлюпку с «Меркурия» решили оставить в бухте, с собой взяли большие байдары и легкие двухлючки. Кусков не мог оставить крепость в такое время и отправил в Сан-Франциско приказчика Сысоя, который приоделся в котовую шапку, суконный сюртук и юфтевые сапоги. С ним отправились на шхуне Антипатр в полувоенном сюртуке и штурманский ученик Кондаков, умученный строительными работами. Им в помощь были приданы американские матросы с захваченного «Меркурия» и полдюжины кадьяков. На судно погрузили шкуры каланов и морских котиков, подарки для должностных лиц.

«Чириков» вошел в залив Сан-Франциско, который соединялся с океаном узким проливом. Банземан похаживал по мостику, на штурвале с обиженным видом стоял штурманский ученик Кондаков. Сысой с любопытством осматривал береговые утесы и равнины. В залив с двух сторон впадали три реки, вдали виднелись хребты Сьерра-Невады. Иные вершины издали казались не ниже Ситхинских и даже Якутатских.

– Чем волочься через горы, подняться бы до верховий реки! – указал Банземану и Кондакову на устье с северной стороны. – Похоже, она течет где-то за нашим Береговым хребтом, а мы живем и не знаем, что за горой: все строим да пашем и конца тому не видно.

– Ты хоть на Ферлонах промышлял, а я, моряк, какого ляда топором машу, – возмущенно вскрикнул Кондаков. – Все потому что креол. Они, – кивнул Антипатру, нами, креолами, пренебрегают.

Сын правителя нахмурился, ничего не ответил. Сысой хмыкнул, раздраженно помотал бородой, строго взглянул на штурманского ученика:

– Кроме как на тебя, не на кого шхуну оставить. Банземан будет толмачить, я – рядиться, молодой Баранов – пусть с важным видом дует щеки и представляет главного правителя колоний. А ты смотри, чтобы не сбежали партовщики и американцы. Хотя, американцы вольные, как их удержишь?