— Ты помнишь, Федор Савельевич, месяца два назад… нет больше… бандиты ювелирный грабанули?

— А почему я должен помнить?

— Так писали же об этом, в газетах… Ладно, суть в другом, не спрашивай как, но коробка, где были драгоценности, попала ко мне. Можешь себе представить?

— Нет, — хмыкнул Падунец.

— Я тебе слово даю! Впрочем, можешь не верить, твое дело. Но я всю эту коробку отдал директору магазина. Там добра было на сотни миллионов.

— Тебе, Костя, пить нельзя, — посерьезнел Падунец. — Болтаешь черт-те что.

— Не верь, дело твое. Я, может, тебе открыться хотел… Мне, может, выговориться надо. Меня раньше никто даже не пытался понять. Только баба Варя. Варенье мне давала, блины…

— Бабушка твоя, что ли?

— Нет, соседка, дверь напротив. Но она мне как родная бабушка. И блины такие делала…

Я почувствовал, что речь моя плывет, голова кружится и что, пока не оставили силы, надо топать в нашу новую мастерскую, где есть комнатка для отдыха с топчаном…

С утра пошла напряженка: заказ за заказом. Кофе с галетами пришлось попить ближе к обеду. На столе лежала небрежно свернутая газета. Вспомнил, что не ходил сегодня за почтой, решил просмотреть хотя бы эту. Начал, как всегда, с информаций на первой полосе. Одна из них была настолько любопытна, что я прочел ее несколько раз — "Битва при Ветерлоо": "Очередными жертвами бытовой пьянки стали продавец продовольственного магазина Максимов и его товарищ безработный Корин. Чего они не поделили, распивая французский коньяк «Ватерлоо», пока остается загадкой. Милиция лишь подвела печальные итоги битвы: два человека, считавшиеся, между прочим, друзьями, так исполосовали друг друга ножами, что Максимов скончался на месте, Корин же умер в реанимационном отделении больницы".

Приоткрылась дверь, заглянул Падунец.

— Костя, хватит прохлаждаться.

— Меня, наоборот, в жар бросило.

— Значит, хватит загорать. Тут чудик один____ Да сам с ним поговори.

Вот уж действительно чудик. У него красавец «ниссан» цвета мокрого асфальта — модный цвет, причем без малейших дефектов.

— А мне надо, чтоб цвет у него был самый обычный. Можно — красный, можно — голубой… Любой другой — на ваше усмотрение. Только побыстрее бы. За скорость плачу.

— Желание заказчика — закон, — бормочу на это.

Вика взволнована публикацией о Максе больше моего. Нет, бандитов ей не жалко. Другое ее заботит.

— А что, если Корина успели допросить, а? Если он перед смертью все выложил? Тебя упомянул?

— Тогда за мной бы пришли раньше, чем эта статья появилась в газете.

— У них своя логика. Может, они уже следят за тобой, за каждым твоим шагом.

— Намек понял. Чтобы не поставить под подозрение тебя, нам больше нельзя встречаться, да?

— Костик, у тебя иногда получаются дурацкие шутки.

— Прости. Иногда получаются. — Вика в общем-то все говорит правильно, но я не ощущаю тревоги. До сих пор я верил своему внутреннему голосу, и он меня не подводил. — Я от счастья дурею. За Настей теперь некому охотиться: Санек и Блин на это неспособны. Можно девчонку выпускать.

— Я ей учебники достала, — вроде бы соглашаясь со мной, говорит Вика. Она фанатка: зубрит, головы не поднимает. Вчера, кстати, первый экзамен сдала, на четверку. Я ей платье свое давала. Мы, оказывается, один размер носим. Она такая хорошенькая в этом платье!

— Это ты к чему? Что из нас хорошая пара получится?

Вика молчит, но я чувствую, что именно это она и имеет в виду.

— Я перед Настей теперь чист, понимаешь? Освободил ее, что еще надо? Компенсировать моральные издержки?

— А хотя бы и так! У нее, может, на всю жизнь останутся в памяти те дни, когда она к трубе была прикована.

— Если так, то я вовеки не искуплю своей вины.

— А ты думал, так легко зачеркивать то, что было?

Мы впервые с Викой говорим на таких тонах. Это похоже на ссору. Я сдаюсь.

— Что ты предлагаешь?

— Помогать девочке столько, сколько мы можем.

— Вика, — говорю я. — Ты святая.

— Не издевайся, пожалуйста.

— И не думаю, — целую ее руку. — Я люблю тебя, честное слово.

Она зарывается пальчиками в мой чуб.

— Я старая. Наши отношения — это ненадолго и несерьезно. Рассеются тучи, ты хорошенько рассмотришь меня и уйдешь. Пока же нас только невезуха объединяет.

— Тучи рассеются не скоро. Мы успеем жизнь прожить…

А газеты, оказывается, читаю не только я.

Поздно вечером, когда уже собрался уходить домой, меня пригласил на пару слов Федор Савельевич.

— Позавчера статеечка одна была, любопытная, скажу тебе, статеечка. Сахар в чай бросать?

Я протестующе мотнул головой.

— Так вот, мужики по пьяни ножом друг друга поширяли, читал, нет?

— Сейчас столько об этом пишут. — Я почувствовал, как плохо мне удается выговаривать эти слова спокойно.

— Да, много. Вот и тут. Максимов, Корин… — Он испытующе посмотрел на меня. — Ты не знал их случайно?