Он сел, раскладушка застонала под его весом. Маленькая тихая комната, мокрые каменные стены и запах грибов. Думая об окружающих его предметах и о высших достижениях древней грамматики, Маати встал и поднялся по короткой лестнице. Склад стоял пустым, через высокие узкие окна лились звуки легкого дождя и приглушенный дневной свет. Эхо его шагов металось по импровизированному лекционному залу.

Скамьи из старого треснувшего дерева стояли около достаточно гладкой стены, на которой можно было писать мелом. На камне еще белели последние записи, сделанные прошлым вечером. Маати прищурился на них.

Возраст — вор. Он забрал его ровное дыхание, заставил сердце биться в неурочное время и украл сон. Но худшим из всех этих мелких оскорблений было зрение. Он никогда не думал о том, что нормальное зрение — благословление, пока глаза не начали подводить. От усилий слегка заболела голова, но он нашел диаграмму, о которой помнил, обвел ее кончиками пальцев, обдумал и только потом взял тряпку из ведра с водой, стоявшего за маленькой кафедрой, и стер записи. Сегодня вечером он начнет с четырех категорий бытия и их взаимосвязей. Тонкое место, но без него девушки никогда не создадут достойное пленение.

Сейчас их было пять: Ирит, Ашти Бег, Ванджит, Маленькая Кае и Большая Кае. Полгода назад, их было семь, но Амнит попробовала пленить, проиграла и была наказана. Лисат сдалась и ушла. К лучшему, на самом деле. Лисат была добросердечной девушкой, но тупой как корова. Итак, пять. Или шесть, если считать Эю.

Эя была даром богов. Она проводила дни в дворцах Утани, играя роль дочери императора. Он знал, что она не любила такую жизнь, но вела ее, чтобы еда и деньги добрались до Маати. Будучи частью двора, она могла слышать разговоры тех, кто прислуживал ей, и услышала про спор о праве собственности на находившийся в предместье склад, причем обеим сторонам было запрещено посещать здание, пока суд не вынес решение. Вот уже два месяца складом владел Маати и начал чувствовать его своим. Он бросил тряпку в ведро, нашел толстый кубик мела и начал рисовать схему для вечерней лекции. Интересно, сможет ли Эя присоединиться к ним. Она была хорошим учеником, когда могла ускользнуть из дворца. Она задавала хорошие вопросы.

Грубая железная ручка повернулась с таким звуком, словно упал молоток, и открылась маленькая, размером с человека дверь, находившаяся рядом с большими подвижными стенами, предназначенными для тележек и фургонов. Неяркий серый свет обрисовал силуэт женщины. Не одна из Кае, но его глаза не смогли различить черты ее лица. И только когда она вошла внутрь, закрыв за собой дверь, он по походке узнал Ванджит.

— Сегодня ты рано, Ванджит-тя, — сказал Маати, поворачиваясь обратно, к стене и мелку.

— Я подумала, что смогу вам помочь, — сказала она. — Как вы себя чувствуете, Маати-тя?

Ванджит была с ним уже почти год. Она пришла в его тайную школу так же, как и все остальные, благодаря ряду счастливых случайностей. Одна из его студенток — Амнит — разговорилась с ней и между ними обоими проскочила искра. Амнит представила Ванджит как кандидатку, готовую присоединиться к их работе. Маати принял ее, хотя и неохотно.

Девушка, несомненно, обладала блестящим умом. Но она была еще ребенком, когда в Удун ворвались гальты, и осталась единственной выжившей из всей семьи; память об этом убийстве время от времени касалась ее глаз. Она могла смеяться, говорить или петь, но носила шрамы как на теле, так и на душе. За те месяцы, которые он работал с ней, Маати понял, что так нервировало его при первых встречах с этой девушкой: из всех студенток она больше всего походила на него самого.

Он тоже потерял на войне семью — своего почти-сына Найита, свою любовницу Лиат, и человека, которого считал лучшим другом. Оту, императора Хайема. Оту, любимца богов, который если и падал, то только на ложе из розовых лепестков. Они не все умерли, но они были потеряны, для него.

— Маати-тя? — спросила Ванджит. — Я сказала что-то неправильное?

Маати мигнул и принял позу вопроса.

— Вы выглядите злым, — объяснила она.

— Ничего, — сказал Маати, перекладывая мелок в другую руку и стряхивая боль с пальцев. — Ничего, Ванджит-кя, просто мой ум куда-то уплыл. Входи, садись. Тебе ничего не надо делать, но ты можешь составить мне компанию, пока я готовлюсь.

Она села на скамью, подогнув под себя одну ногу. Он заметил, что дождь вымочил ее волосы и плащ, на сапожки налипла грязь. Она шла пешком по такой погоде. Маати заколебался, мелок наполовину вернулся к камню.

— Или, — сказал он медленно, — возможно я должен спросить, хорошо ли ты себя чувствуешь?

Она улыбнулась и приняла позу, отметающую все опасения.

— Просто плохой сон, — ответила она. — Вот и все.

— О ребенке, — сказал Маати.

— Я могла чувствовать его в себе, — тихо сказала она. — Я могла чувствовать, как бьется его сердце. И это очень странно. Я ненавижу сны о нем. Ночные кошмары, в которых я возвращаюсь на войну, заставляют меня кричать и просыпаться, но, по меньшей мере, я радуюсь, когда сон кончается. Но когда я вижу сон о ребенке, я счастлива. Я в покое. И потом…

Она показала на бездетный мир вокруг них:

— Самое худшее, что я хочу спать, видеть сон и никогда не просыпаться.

Сердце Маати зазвенело симпатией, словно кристальный бокал, который звенит при звуке большого колокола. Сколько раз ему снилось, что Найит жив? Что этот мир не сломан, или сломан, но не им?

— Мы приведем его в мир, — сказал Маати. — Надо верить. Каждую неделю мы подходим ближе и ближе. Как только мы построим достаточно надежную грамматику, все будет возможно.