Рот Маати какое-то время молча работал. Гнев покинул его, и кончик пальца прочертил дугу до решетки очага. На лице появилось смущение, плечи опустились, грудь опала. Он напомнил Эе марионетку, чьи веревочки запутались. Она встала и взяла его руку, как сделала с мертвой женщиной.

— Я пришла сюда не по поручению отца, — сказала Эя. — Я пришла сюда помочь.

— О, — сказал Маати. На его губах появилась неуверенная улыбка. — Ну… Я… это…

Он зло нахмурился и вытер глаза рукой. Эя шагнула вперед и обняла его. Его давно не мытая одежда ужасающе пахла, тело было мягким и дряблым, а кожа — похожей на бумагу. Когда он вернул ей объятие, она не променяла бы это мгновение ни на какое другое.

Шел уже пятый месяц добровольной ссылки императора. Как всегда, день был наполнен встречами, разговорами и оценками полотен художников. Ота вернулся рано, сославшись на головную боль, лишь бы избавиться от еще одного приема с тяжелой гальтской едой, слишком острой для его живота.

В саду под его окном ночные птицы пели незнакомые песни. От широких бледных цветов шел остро-сладкий запах. Комнаты его апартаментов были увешаны тяжелыми гальтскими гобеленами, вытканные солдаты убивали друг друга в битве, о которой Ота никогда не слышал.

Случайность, но сегодня ему исполнилось шестьдесят три. Он решил никому об этом не говорить; Верховный Совет организовал бы еще одно торжество, а он уже сыт по горло всеми этими торжествами. Его бы позвали восхищаться золотыми часами, инкрустированными драгоценными камнями, чье религиозное значение оставалась неясным, для него; в составе медленной процессии он бы прошел по узким улицам и высоким залам неуклюжих квадратных зданий, странно пахнущих благовониями; он бы разговаривал с двумя членами Верховного совета, без видимого эффекта. Как раз сейчас он бы опять сидел с ними, приводя те же аргументы и страдая от тех же возражений. Вместо этого он с удовольствием глядел, как тонкие облака проходят над месяцем.

Он привык чувствовать себя одиноким. Да, одним словом или жестом он мог бы призвать своих советников, поющих рабынь, ученых или священников. И в другую ночь так бы и сделал, в надежде, что в этот раз все будет иначе, что это общество может сделать что-нибудь большее, чем только напомнить ему, как мало утешения оно дает. Вместо этого он подошел к богато украшенному письменному столу и взял то утешение, которое мог:

Киян-кя…

Я сделал то, что обещал сделать. Я приехал к нашим старым врагам и признал свою вину. Признал, признал и признал, и, похоже, мне придется признавать ее еще не один раз. Через неделю будет голосовать полный совет. Я знаю, что должен выйти наружу и сделать больше, но, клянусь, я говорил в этом городе со всеми, минимум дважды, и сегодня ночью хочу побыть с тобой. Я тоскую по тебе.

Мне говорят, что все вдовцы чувствуют себя так, словно их разрубили пополам, и еще мне говорят, что это пройдет. Это не пройдет. Я подозреваю, что возраст изменяет природу времени. Четыре года — целая эпоха для молодого человека, но для меня это расстояние от одного вдоха до другого. Я хотел бы, чтобы ты была здесь и высказала бы свое мнение на это дело. Я хочу, чтобы ты была здесь. Я хочу тебя назад.

Я получил сообщения от Даната и Синдзя. Похоже, они достаточно успешно управляют городами в мое отсутствие, но, за исключением нашей основной проблемы, есть тысяча других угроз. На Чабури-Тан напали пираты, ходят слухи о вооруженных отрядах из Эдденси и Западных земель, которые собирают дань на дорогах за зимними городами. У торговых домов отчаянно не хватает денег; ни у кого из них нет подмастерьев. Ремесленники должны нанимать рабочих и платить им. И даже грузчики в порту требуют плату больше, чем я получал, когда работал курьером. Высшие семейства утхайема глядят на то, как их сундуки высыхают, словно дырявые пузыри. Я получил два прошения, в которых меня просят разрешить им принудительный наем тех, кого они называют «критической рабочей силой». Я еще не ответил им. Но когда вернусь домой, мне придется это сделать.

Ота перестал писать, кончик его пера коснулся бруска туши. Что-то с широкими бледными крыльями, размером с его ладони, и черными влажными глазами, похожими на речные камни, затрепетало перед окном и исчезло. Мягкий бриз пошевелил открытые ставни, они задребезжали. Он расправил рукава платья, но перед тем, как бронзовый наконечник коснулся бумаги, раздался негромкий стук в дверь.

— Высочайший, — сказал мальчик-слуга, сложив руки в позу подчинения. — Баласар-тя просит аудиенцию.

Ота улыбнулся и принял позу, которая удовлетворяла просьбу и подразумевала, что гость должен прийти к нему, нюанс, которому только слегка мешало перо в руке. Когда слуга вышел, Ора расправил рукава и воткнул кончик пера в брусок туши.

Когда-то Баласар Джайс провел армии против Хайема, и только нелепая случайность не дала ему добиться победы. Вместо того, чтобы привести Гальт к величайшему успеху, он спровоцировал его медленное разрушение. То, что Хайем разделил его участь, не слишком уменьшило боль. Генерал провел годы, пытаясь восстановить утраченную репутацию, но даже сейчас имел в Гальте меньше влияния, чем когда-то.

И, тем не менее, он был человеком, с которым приходилось считаться.

Он вошел в комнату и поклонился Оте, как делал всегда; однако на его лице играла невеселая усмешка, которую он использовал в разговорах с глазу на глаз.

— Я пришел поинтересоваться твоим здоровьем, высочайший, — сказал Баласар Джайс на языке Хайема. Его акцент не стал меньше с того времени, когда они впервые встретились. — Советник Траторн вздохнул с облегчением, увидев, что тебя нет, но сделал вид, что опечален.