— Позвольте, позвольте. — Протопоп и не думал сдаваться. — А как же толкования святых отцов, которые слово «блажен» нередко используют в посланиях своих?

— Ну, тебе-то до них далековато будет, — решительно отрезал настоятель. — Ишь ты каков! С отцами церкви вздумал себя сравнивать! То грех-то великий! Предерзкий ты человек, однако. Как же тебя там, в столице, к службе допускали с подобными высказываниями?

— А так и допускали, — с вызовом ответил Аввакум, — вас потому как не спросили. И на проповеди мои народу собиралось по нескольку сот человек, а не то, что у вас сегодня, два с половиной калеки стояло.

— Да ты, как погляжу, не только человек предерзкий, но и старших уважать не приучен. Хорошо, оставим это место с блаженством на твоей совести, а поглядим далее. Что ты тут еще пишешь? А, вот: «Так случится с каждым, кто во блуде рожден, и проклят будет род его…»

— Истинно так, — перебил батюшку Аввакум, — ибо сказано, что ляжет грех родителей на плечи твои и нести его будут многие колена из рода, согрешившего перед Господом.

— С этим не спорю, но откуда ты, грешная твоя душа, взял, будто отрок тот, о котором сам Христос говорил, рожден во блуде? Чего-то не припомню в притче сей. Отсебятину несешь без стеснения всякого, и спорить еще со мной норовишь.

— Да как же не спорить, когда в Евангелии написано: «блудный сын»! А кого мы так зовем? Тех, которые во блуде рождены. — И Аввакум с видом победителя глянул на обескураженного его неотразимым доводом отца Андроника. Потом, оглянувшись, увидел, что, как и в первое его посещение, в каморку неслышно вошли несколько человек в церковных одеяниях, что не так давно участвовали в богослужении. Они настороженно и с нескрываемой неприязнью смотрели на него, видимо, ожидая лишь знака настоятеля, чтоб вмешаться в их спор.

— И вас нечистый принес, — недобро зыркнул Аввакум в их сторону. — Кто звал? Пошли вон!

Но служители и не думали уходить, а наоборот, придвинулись к нему ближе, и он ощутил на своем лице их жаркое дыхание.

— Ты чего это вдруг в моем храме раскомандовался? — наконец обрел дар речи отец Андроник. — Что себе позволяешь?! Сейчас тебя самого вон выгоню, не погляжу, что владыка направил. Своевольничать никому не позволю. И проповедь твою отнесу самолично архиепископу, пущай почитает, какую ересь ты написал. А не поможет, в Москву самому патриарху отправлю. Сибирь, она, знаешь ли, нашим краем не заканчивается. Имеются места пострашней нашего. Как бы тебя не отправили туда, где Макар овец не пас. Тогда узнаешь, почем фунт лиха.

— А ты меня не стращай, видали мы таких. И проповедь мою отдай, не купил покуда. Да она и не продается. Не тебе ее руками нечистыми держать. — С этими словами Аввакум вырвал из рук настоятеля исписанные листы и сунул за пазуху.

— Ах, ты так?! — вскричал настоятель и вскочил на ноги. — Хорош гусь, хорош! А я еще думал, что вразумлю тебя, исправим вместе проповедь твою и выступишь с ней перед народом. А ты уперся так, что и пяди уступать не желаешь. Если ты так себя и с патриархом вел, то понятно, как и за что здесь оказался.

— Нечего возводить на меня напраслину, чего не было! Патриарх сам по себе, а я как есть сам по себе. А за что и как я здесь очутился, то Господь рассудит, не вашего то ума дело, судьями вас никто пока что не приглашал. Да и о том не спрашиваю, как вы-то здесь оказались. В Сибирь, как мне известно, уважаемых людей не отправляют, и по своей воле мало кто сюда едет. Так что, батюшка, как у нас в селе говаривали: «Чья бы корова мычала, а ваша бы молчала». Так-то!

— Ах, ты вон как заговорил! Не ровня мы с тобой, чтоб рядиться, кто за что в Сибирь попал. Только одно тебе скажу, ты обо мне ничегошеньки не знаешь и знать не можешь, а про твои заслуги уже от многих людей наслушался.

— Бабьи сплетни! — громко закричал протопоп, понимая, что теперь ему уже обратной дороги нет и с этим упрямцем общего языка он никак не найдет, а потому терять ему уже нечего.

— Про тебя тоже любой скажет, отчего и за какой грех пострадал. Сказать или не надо? — Аввакум вытянул вперед руку и указательным пальцем почти ткнул в нос отца Аверкия. — Сизый нос сам за себя обо всем говорит. Много я таких сизых носов насмотрелся, и разве что малец не знает, по какой причине он такой цвет имеет. Что, не нравится? А вам кем право дано говорить, что и о ком думаете? Я такой же священник и духовник и исповедовал не кого-нибудь, а самого царя православного, который мне все свои грехи доверял. И отпускал ему их, как всякому смертному. И каялся, и плакал он передо мной на коленях, вот о том действительно все знают и помнят. А недруги у каждого есть, а потому пострадал я от них за правду великую, о чем вы и догадаться не смеете.

Чем дальше он говорил, тем более грозный вид принимал отец Андроник, глаза которого постепенно наливались кровью, а и без того сизый нос сделался пунцовым и набряк, словно спелая ягода. Неожиданно он схватил стоящий рядом подсвечник и запустил им в Аввакума, но тот удачно увернулся, и подсвечник пролетел мимо, ударившись о стену, и с громыханием упал на пол.

— Хватайте его! — закричал он во весь голос и кинулся на Аввакума, смешно раскинув руки, будто хотел обнять того.

Аввакум же отскочил в сторону, толкнул стоящих в проходе служителей и выскочил из церкви на улицу, отдышался и зашагал прочь, слыша, как за спиной его снова скрипнула дверь и раздался голос отца Андроника, кричавшего что-то ему вслед. Но он даже не оглянулся, понимая, что вряд ли когда-то найдет с благочинным общий язык и взаимопонимание.