То, что Алексей Михайлович имел натуру изменчивую, мог в одночасье сменить милость несказанную на гнев праведный, князь испытал на себе. Разве спросили его, когда направили воеводой в Тобольск? А причиной тому происки завистливых недругов, пожелавших отодвинуть его от государственных дел, когда заметили, что царь стал приближать князя к себе, советоваться, и уже пошли слухи, будто поставят Василия Ивановича управлять одним из приказов. В том-то вся и причина… Наверняка и с Аввакумом не обошлось без наушничества близких патриарху людей, которым он стал неугоден. Разве могут царь или патриарх знать, у кого что в душе сокрыто? Вот и слушают, что им там нашепчут, накалякают, а потом и люди безвинные страдают от оговоров и не догадываются, с чего это они вдруг в немилость впали.

«Царская воля, то наша доля», — вспомнилось вдруг воеводе слышанная им где-то поговорка. Лучше и не скажешь. На то он и царь, помазанник Божий, чтоб судьбами людскими ведать и за весь народ решать, куда кого направить и как за содеянное спросить. Без этого нельзя, иначе не быть государству, и страна превратится в бедлам, как то было после смерти государя Ивана Васильевича, именуемого в народе Грозным. Тот хоть и жесток был не в меру и многих знатных бояр жизни лишил, но держал народ в узде, не позволял возобладать раздору и вольностям, к чему народ русский склонен. Теперь другие времена, окружил себя Алексей Михайлович лукавыми советчиками, не понимая, чем все закончиться может. Вот и подняли голову люди незнатные. Куда ни глянь, а никого из числа равных себе не встретишь.

Меж тем протопоп Аввакум, словно угадал настроение князя, собрался уходить и встал, перекрестился на образа.

— Спасибо тебе, князь-батюшка, что принял и выслушал. Не буду больше от дел государственных отрывать, у тебя и без меня забот хватает. Если понадоблюсь зачем, то рад буду.

— Не спросил я только, куда тебя владыка наш на службу определил, — поинтересовался воевода, также поднимаясь со своего места.

— Недалече от тебя, в Вознесенский собор направили.

— А с батюшкой Аверкием как? — не скрыл своего удивления князь Василий.

— Его, насколько знаю, архиепископ в город Березов направить решил, там как раз не так давно батюшка местный преставился, и место освободилось.

«Почему же не тебя архиепископ направил на то место? — мысленно усмехнулся воевода, хорошо понимая, что архиепископ Симеон никогда так не поступит, а оставит Аввакума, не утратившего пока московские связи, подле себя. — Вот тебе справедливость людская».

— Ну, то ваши дела церковные. Как владыка решил, так тому и быть, желаю здравствовать. — И воевода, пересилив себя, подошел под благословение к Аввакуму, от которого неудержимо несло чесночным духом, прелой овчиной, столь знакомыми для князя запахами во время его посещений своих подмосковных вотчин.

В этот момент приоткрылась дверь, которая вела во внутренние покои, и вошла княгиня Ирина, жена воеводы, знавшая с его слов о посещении протопопа Аввакума. Она быстрыми шашками подошла к ним, низко поклонилась и смиренно замерла, не произнося ни слова. При ее появлении Аввакум будто преобразился, стрельнул глазами на княгиню и спросил:

— Кто будешь, раба Божья?

— Ирина, — негромко ответила княгиня.

— Супруга моя, — пояснил воевода.

Аввакум благословил и ее, подал руку для поцелуя, после чего сделал несколько шагов к двери, но чуть задержался.

— Помолитесь и за меня, грешного, не забывайте раба Божьего Аввакума в скорбях его, а я уж как есть молебен отслужу за ваше здравие.

— Благодарствуем, — ответил воевода и с облегчением вздохнул, когда вслед за протопопом закрылась входная дверь. Он так и не решил, имел ли Аввакум хоть какое-то отношение к убийству патриарших переписчиков. Знал ли он тех людей, решившихся на это?

И оттого на душе у князя сделалось вдруг неспокойно. Не за себя или собственную семью. Он вдруг понял, с появлением этого непримиримого попика с горящими, словно факелы в ночи, глазами, грядут новые времена. А вслед за ними случатся события, после которых многое изменится в Российском государстве, не успевшем еще окрепнуть после последней смуты, а уже, судя по всему, вызревали, копились там и сям сокрытые пока силы для новой сумятицы, что в очередной раз встряхнут основы государственные, проверяя его на прочность…

За короткий срок пребывания в Тобольске Аввакум успел перезнакомиться почти со всеми настоятелями местных храмов. Но дружбу ни с кем из них не завел, поскольку все они встречали его с явным предубеждением, видя в нем если не богохульника, то человека, который воспротивился воле патриарха, что, по их глубокому убеждению, уже само по себе было преступлением. Местное духовенство, не имевшее постоянной связи с Москвой или иными центральными городами, плохо себе представляло суть задуманных и проводимых Никоном нововведений в церковной службе, да и, судя по всему, не очень тем тяготилось, не желая знать о тех спорах и усобицах, что велись по этому поводу в столичных приходах.

Немногочисленные тобольские церковнослужители были далеки от всего того, что делалось и происходило вне приделов их приходов. Многие из них оставили свои семьи на родине, опасаясь вести их в необжитой и суровый край. В свободное время от службы, которого у них было вполне предостаточно, они втайне от владыки занимались торговлей, скупая по дешевке у приезжающих на ярмарки остяков добрые меха, чтоб потом выгодно продать их по возвращении из Сибири. Но владыка, окруженный многочисленными наушниками, хорошо знал, кто чем из вверенного ему духовенства занят, но смотрел на это сквозь пальцы, понимая, одному ему это зло не изжить, а потому пусть все идет как идет. Более беспокоило его почти повсеместное пристрастие городских и в особенности сельских батюшек к вину, но далее устных выговоров и нареканий дело не шло, и жизнь текла, как и раньше: день прожит, и ладно.