— За что, батюшка? — взмолился кающийся, который не смел перечить возвышавшемуся над ним протопопу. — Мне всего-то сказано было пять разочков молитву прочесть, а тут вон сколько, легко и со счету сбиться. Я же не дальше дюжины счесть могу…

— Ничего, а я зачем? Не впервой, не собьюсь, а ты читай, читай, покудова не остановлю.

Аввакум так сосредоточился на покорно стоявшем на коленях Кузьме, что не заметил, как хозяйка, накинув на себя верхнюю одежду, выскользнула из дома и пошла в хлев к скотине, опасаясь, как бы ее не поставили рядом с мужем за какие-то там грехи. Она пробыла там почти до самого утра, а когда решилась вернуться обратно, то, едва открыв дверь, услышала зычный протопопов голос:

—… еще, еще читай, пока сам не почуешь, как грех весь без остатка из тебя вышел…

Кузьма осипшим голосом чего-то отвечал, но разобрать его бормотание было невозможно, и жена его, минуя горницу, пробралась на вторую половину дома, где не спали разбуженные громкими криками ночного гостя дети. Увидев мать, они испуганно потянулись к ней, а она поднесла палец к губам и прошептала:

— Не шумите, не мешайте отцу молитву творить, а то батюшка и вас рядом поставит, не посмотрит, что малы еще…

Дети и не думали шуметь и сидели, замерев, словно понимали, какая угроза исходит из соседней комнаты, где незнакомый человек за что-то громко кричал на их отца.

Аввакум покинул дом Кузьмы Степанова, лишь когда совсем рассвело. Не удовлетворенный его вынужденным покаянием, он на прощанье произнес:

— В следующий раз, как снова выпивать вздумаешь, так и знай, тут же к тебе заявлюсь. И с вечера до утра слушать стану молитвы твои. Все понял?

Кузьма обессиленно кивнул и со вздохом облегчения проводил взглядом протопопа. Затем, тяжело пыхтя, с трудом поднялся с колен, на которых простоял чуть не всю ночь, растер их ладонями и полез за печку. Вынул оттуда большую глиняную корчагу, в которой у него стояла припасенная на всякий случай брага, нацедил полную кружку, шумно опрокинул ее в себя и произнес, ни к кому не обращаясь:

— Накось, выкуси! Придешь ты снова, так я тебя на порог не пущу, а тем более ни в жизнь не признаюсь, пил или нет! Мой грех, мне его и отмаливать. А ты, батюшка, лучше свои грехи посчитай, у тебя их, небось, не меньше моего будет. — И он погрозил кулаком в окно, но, испугавшись, словно Аввакум мог его увидеть с улицы, спрятал руку за спину, вздохнул и зачем-то развел руками, а потом, недолго постояв на месте, поплелся досыпать, резонно решив, что в этот день он уже не работник.

Утром заснеженная улочка показалась Аввакуму совсем иной и более приветливой, нежели ночью. Возле его дома на снегу виднелись многочисленные следы сапог и конских копыт. Он понял, что ожидавшие его люди пробыли возле ворот достаточно долго и уехали только под утро. Осторожно ступая, он вошел в дом, где его встретила заплаканная Анастасия Марковна и сходу бросилась на шею, всхлипывая и непрестанно повторяя:

— Живой, голубь ты мой! Живой…

— Да живехонек, живехонек, — отстраняясь от жены, ответил Аввакум и поинтересовался: — Долго ждали эти-то?

— Тарабанили, почитай, до самого утра. Ох уж страху-то я натерпелась, думала, что схватили тебя и с собой увезли. Они же кричали, будто хотят тебя на реку свести и в проруби утопить.

—Бог на мой стороне, в обиду не даст. Ничего, поживем еще, Марковна…

— Голодный, поди? На стол накрывать?

— Да уж не сыт, и всю ночь глаз не сомкнул, грешника к истине приводил, Божьей премудрости учил.

— Это кого же ты опять учить взялся? — всплеснула руками Анастасия Марковна, торопливо накрывая на стол.

— Соседа нашего, Кузьму, что обувку разную в ремонт берет. Вот у него в доме неподалече от тебя и провел всю ночь. — И он хитро подмигнул ей.

— Неугомонный ты мой. — Супруга с улыбкой посмотрела на него и, едва коснувшись губами, чмокнула в щеку.

Из-за печки выглянула Маринка, улыбнулась ему и, ничего не сказав, снова занялась своими хозяйственными делами. Да Аввакуму было не до нее. Он не сводил глаз с Марковны и, тронутый ее переживанием и нескрываемой радостью, слегка расслабился, ночные кошмары отодвинулись куда-то в сторону, и мир стал казаться ему вновь прекрасным и радужным. Проснулись дети, любимая дочь Агриппина залезла к отцу на колени и чуть сиплым спросонья голосом спросила:

— Кто так сильно кричал ночью? Мне страшно было.

— Испугалась? — спросил ее Аввакум, оглаживая по русой головке. — Ничего не бойся, я вас никому в обиду не дам…

— Молчал бы уж, горе ты мое, — усмехнулась жена, ставя на стол большую глиняную миску с кашей, — тебя бы самого кто защитил, а то, неровен час, заявятся опять, куда деваться будешь?

Сыновья его, Иван и Прокопий, хоть и не понимали об угрозе, нависшей над отцом, но тоже прижались к нему, словно чувствуя напряженность, витавшую в доме после злополучных ночных визитов.