Аввакум заметил, что князь с княгиней слушают его с огромным вниманием, а княгиня даже чуть приоткрыла рот, и по ее лицу волной пробегал страх от услышанного — она порой слегка вздрагивала всем телом и закрывала в испуге глаза и быстро крестилась, и вновь застывала в напряженной позе. Воевода же, наоборот, слушал с чуть заметной ухмылкой, время от времени поглядывал на жену, словно хотел у нее что-то спросить, но не желал это делать при постороннем.

— И что же? — спросил он, когда Аввакум закончил свой рассказ. — Так мужик и остался один жить?

— Сколько-то пожил, а потом иную жену нашел. Но дело-то вот в чем! Когда он к брату своему после всего случившегося приехал, рассказал про странника, который к нему приходил, то тот удивился донельзя. Мол, никому он ничего не наказывал, и в доме у него никаких странников давным-давно не бывало, а жена у него родить должна не раньше как через месяц.

Думали они, гадали и решили, не иначе как то ангел-покровитель в обличье странника явился к мужику и от верной смерти его спас. Такое вот дело вышло. Истину говорю, Господь знает, когда кого и за что наказать.

Аввакум на какое-то время замолчал, а воевода усмехнулся и, глядя на княгиню, спросил:

— Что скажешь, душа моя, занятная история?

— Жену жалко, — чуть подумав, отвечала та, — сама себя от вечного блаженства отстранила. Грех великий на душу приняла, человека жизни лишив.

— А я бы всех прелюбодеев вместе собрал, одной веревкой связал и утопил бы. От них много бед на свете происходит, — высказал свое мнение Василий Иванович Хилков. — Только мне и без этого забот хватает.

— Вы, воевода-князь, судите обо всем как обычный мирянин. Оно и понятно. У вас своих хлопот полон рот, про иные вам и думать некогда. Но наказание прелюбодеев есть в первую голову забота и обязанность Церкви Святой. На то она и поставлена. И я, как смиренный служитель ее скажу, сколь бы вы ни искореняли зло мечом ли, огнем ли, плетью ли, а ничего у вас не выйдет. Поскольку зло то в душе человеческой живет, а до нее ни один кнут, кроме Божьего слова, не доберется. Заповедовано Господом еще Моисею и на скрижалях то записано, с каким злом прежде всего бороться и выводить его следует. А мирская власть, она на этот счет свои земные законы имеет, которые по примеру Божьих писаны. Так что, князь-воевода, церковь наша поперед земной власти на земле закрепилась, и ей первой решать, как с теми же прелюбодеями поступать, а коль не поможет, то и вам в мир передать можно дело до конца довести.

— Старая песня, — отмахнулся Хилков, — слышал не раз об этом: кто в державе нашей первей, а кто последыш. Спорить не стану, да и не время сейчас пустой спор вести, в котором спорь не спорь, а до истины все одно не доберешься. Так-то вот…

Он тяжело приподнялся, прошелся по горнице, словно нарочитый хозяин, заглядывая в темные углы, где стояли окованные железом сундуки, и подошел к Аввакуму.

— Ты мне, батюшка, вот что скажи, по делу пришел али как? Человек я, как ты сам понимаешь, занятой, но из уважения к тебе время на разговор всегда выкрою. Добавлю, коли не станем праздные речи меж собой вести. Вижу, таишь что-то на сердце, а сказать никак не можешь. Не таись, говори все как есть.

Аввакум не знал, что ответить на прямой вопрос воеводы, а потому попытался отговориться очередной прибауткой, как он умел это делать сызмальства:

— Да как тут сказать, воевода-князь, и не знаю, сколько сам себя ни спрашиваю. Пошел, как говорится, по шерсть, а вернулся стриженым. Так и я, когда сюда в Сибирь ехал, то думал почет и уважение от прихожан встречу, а они вишь как, слухам разным да россказням больше верят, чем слову моему. Помнится, батюшка мой иной раз так сказывал: искал поп маму, а попал в яму. Вот и я угодил в колодезь, из которого не знаю, как и выбраться…

— Мудрено говоришь, — хмыкнул воевода, — ты мне по-простому объясни — от меня чего желаешь? Коль помощи ждешь, то скажи, какой. А то я в ваших поповских делах мало чего смыслю.

— Да какие же это поповские дела, когда меня поначалу возле храма, где служу, чуть до смерти не убили, а нынешней ночью изверги в дом ко мне вломились, грозились в прорубь бросить рыбам на съедение! Это же прямое душегубство, и дело как раз касательно вашей власти, князь-воевода. Вы уж оградите меня от напастей этаких, накажите супостатов-душителей, не дайте в обиду молитвенника вашего. А я за то обещаю молиться истово и за вас, воевода-князь, и за княгиню, и за деток ваших, покуда сил у меня на то хватит. Вовек не забуду милостей ваших…

Просьба Аввакума прозвучала столь жалостливо, что княгиня даже приложила платочек к глазам и с выжидательным выражением на лице посмотрела на мужа, порываясь дать ему совет, но так и не решилась сделать это и вновь застыла восковым изваянием. Но зато на лице у воеводы не проявилось никаких чувств, и он, тяжело дыша, продолжал вышагивать размеренным шагом по горнице, словно и не расслышал просьбу протопопа. Потом вдруг его широкий лоб прорезала глубокая морщина, он глубоко вздохнул, втянув мясистым носом изрядную порцию воздуха, и остановился напротив протопопа, который выжидающе смотрел на него, скрестив обе руки на груди, словно готовился принять святое причастие: