— Я те, отче, вот чего покажу, — прошамкал беззубым ртом монах и задрал высоко вверх свой подрясник, — глядика-ся.

Аввакум глянул — и обомлел: все ноги старика были покрыты мелкими, местами гноящимися шрамами. Он сразу догадался, отчего они могли взяться, но все же решил убедиться в этом и спросил негромко:

— Что это?

— Крысы в подвале покусали. Всего два разочка там побывал, не спал несколько ночей кряду, на топчане стоял, а все одно эти твари добрались до ног, едва не сгрызли. Со мной-то — ладно, а вот Прошка-звонарь так тот и вовсе носа лишился, когда заснул. Иных из подвала мертвыми выносили. Мученики мы! Иначе и не скажешь…

На другой день Аввакум осторожно завел с игуменом разговор о провинностях братии, о том, где и как в разных монастырях наказывают за то: кому двести поклонов отбить, кому воду вне очереди в лютые морозы с реки возить, а некоторым и вовсе страшную епитимью наложит игумен — отлучит от причастия на полгода, а то и поболе, вот тогда совсем тяжко придется провинившемуся. Игумен же, словно почуяв неладное, разговор не поддержал и стал жаловаться на местных крестьян, которые в тот год не поставили возложенную на них ругу, что чуть было не оставили монастырь без хлебных припасов.

Уже будучи в Москве, Аввакум встретил епископа, в ведении которого находился тот волжский монастырь. Спросил о настоятеле Вадиме, осторожно пытаясь перевести разговор в нужное ему русло, чтоб не оказаться, с одной стороны, доносчиком, а с другой — не подвести доверившегося ему монаха.

— Неделю назад по игумену Вадиму заупокойную молитву читали, — охотно отозвался епископ. — Надо же было такому случиться, чтоб человека в подвале крысы насмерть загрызли. Прискорбная смерть ему вышла, мученическая.

— Как же он в том подвале очутился? — поинтересовался Аввакум, которому тут же вспомнился смиренный старец со шрамами и язвами на обеих ногах. Вряд ли он мог один справиться с игуменом и закрыть его в подвале.

— Да никто ничего толком и не знает. Должен был ехать куда-то там, потому не сразу и хватились. А через несколько дней в подвале нашли, видать, дверь заклинило, выбраться не мог, а там полчища крыс оказались, год-то нынче неурожайный, вот они в жилье и перебрались. Изглодали игумена до самых костей. Только по кресту наперсному и определили, что он это.

— Спаси, Господи, душу его, — вздохнул тогда Аввакум, не зная как отнестись к подобному известию. Не верилось, что игумен мог допустить такую промашку и закрыть сам себя в подвале. С другой стороны — не хотелось верить, что смиренная монастырская братия пошла на подобное и, заведомо зная, чем это закончится, силой заставила своего настоятеля спуститься вниз, а потом наверняка многие слышали доносящиеся оттуда призывы о помощи. Так и не решил тогда Аввакум, чью сторону принять хотя бы в душе для самого себя: настоятеля ли, принявшего мученическую смерть, или братии, которая страдала от несправедливых наказаний его. И хотя не раз возвращался он в мыслях к случаю тому, но к твердому решению так и не пришел.

Сейчас же, находясь за несколько тысяч верст от того волжского монастыря, он вновь вспомнил и умершего страшной смертью настоятеля, и старца со слезящимися глазами и пергаментной кожей на руках, но никак не мог соотнести то, ранешнее, к увиденному здесь, в Сибири. И караульный в монастырских воротах и хитрый ключарь мало походили на смиренных старцев, населявших православные обители, где ему не раз приходилось бывать. Иным все было в здешних местах, отнюдь не смиренным и не покорным, скорее буйным, своенравным и мало схожим со строгими отеческими монастырскими уставами. Но он решил не особо доверять первым впечатлениям своим и завтра окончательно понять, верны ли они.

Тем временем он услышал осторожные шаги и затем раздался голос ключаря, который, просунув голову в келью, вкрадчиво спросил:

— Не спите еще, батюшка?

— Да нет пока, — ответил Аввакум, к которому и вправду сон пока что не шел то ли благодаря голоду, который он испытывал, то ли из-за многочисленных впечатлений, воспринятых им за этот вечер.

— Нашел вот среди запасов своих малую корочку хлеба, — жалобно проговорил ключарь, — прошу прощения, что другого ничего не отыскал. Пост ведь идет, — со значением сообщил он, будто открыл некую тайну, о чем Аввакум мог не знать.

— Да уж, поди, знаю и блюду строго пост, — усмехнулся тот. — Но в дороге, как тебе известно, не всегда постную пищу сыщешь, потому приходится хлебушком ситным питаться. Дай тебе здоровья и прощения всех грехов, добрый человек, — сказал он, принимая из рук ключаря черствую горбушку, разжевать которую мог далеко не каждый даже очень голодный человек.

— Водицы бы где еще испить, — добавил он, надеясь, что хоть воды скаредный мужичонка не пожалеет и она не окажется в столь малом количестве.