А Климентий, что нещадно нахлестывал лошаденок, несказанно уморенных за несколько месяцев пути, злился на конюхов, подсунувших ему старую упряжь, из-за чего он может вообще встать посреди долгой дороги, и никакие молитвы не помогут без нее вернуться ему обратно под родной кров. Злился он и на монахов, у которых она наверняка была, но говорить с ними об этом было делом безнадежным. И протопоп, сопровождаемый им, ради собственного же блага давно мог купить, судя по его достатку, новую упряжь хотя бы из благодарности, что везли его за счет патриарха, а не добирался до Сибири, как сотни и тысячи подобных ему, пешком или на перекладных.

И не было Климентию ни малейшего дела, за что сослали того в Сибирь, виноват ли он или наказан ошибочно, в пример другим. И о вере Климентий вспоминал лишь по престольным праздникам, когда требовалось идти в храм под исповедь и причастие. Чаще всего вспоминал он о Боге в дороге, которая уже много лет стала неотъемлемой частью его жизни, если попадал в разные переделки, и тогда молитва рождалась внутри, как бы сама собой и лилась тихо, незримо и наверняка много раз помогала.

Нет, безусловно, в Бога он верил и себя без веры не представлял, но не было у него, как у иных, подобострастного и всепоглощающего чувства причастности своей к Богу. Тот существовал отдельно где-то далеко на небесах, а он, Климентий, жил на земле одиноко и тяжко, со страданиями и полным непониманием, за что ему выпала такая доля.

Аввакум же думал про себя, что пусть не сразу, постепенно, но отношения меж ним и приставом смягчились от совместно перенесенных тягот и испытаний. Особенно после событий в Троицком монастыре, который они, слава богу, наконец-то благополучно покинули. Климентий, пусть и неоткрыто, но признал за Аввакумом старшинство, начал более почтительно говорить с ним и вел себя, как обычный прихожанин, пришедший в храм на службу, хорошо понимающий, чья здесь власть. И это был далеко не первый случай, когда в процессе общения у Аввакума менялись взаимоотношения с его бывшими противниками и недоброжелателями, которые постепенно становились пусть и не единомышленниками его, но хотя бы соглашались с ним, не перечили и не противились всему, что он им предлагал.

…В это время в далеком селе на Урале Анастасия Марковна кормила детей просяной кашей и тихо шептала про себя молитву, прося Бога, чтоб он помог мужу ее добраться до Тобольска, послал детям выздоровление. А еще она просила, чтоб Господь позволил бы ей поскорее свидеться с тем, кто был ее единственным и самым любимым человеком на всей земле. И она не представляла свою жизнь без него и считала своего Аввакумушку самым умным, красивым и смелым среди всех известных ей мужчин. И в молитвах образ мужа сливался с образом Бога, и были они для нее неразличимы, одинаково важны и значимы.

…Через какое-то время Климентий глянул назад и неопределенно произнес:

— Что-то казачка нашего не видно, — задумчиво проговорил он, — не отстал бы, а то потом ищи-свищи его, теряй время.

— А может, его игумен задержал по какой надобности, — равнодушно предположил Аввакум, хотя ему было совершенно все равно, нагонит их казак, или они дальше поедут одни.

Как ни странно, но и смерть переписчиков, и неожиданно возникший пожар не всколыхнули его душу, не зажгли воображения не лишили постоянной уверенности в себе. Его будто не было ни возле проруби, ни рядом с иноками, тащившими ведра с водой, чтоб залить пламя. Разве что выскочившие из конюшни лошади взволновали его сильней всего остального. И запах гари, до сих пор шедший от одежды и вызывавший желание осыпать себя снегом и натереть им одежду, лицо, отогнать от себя и забыть навсегда.

Сейчас его больше заботило другое: он вдруг с необычайной ясностью начал ощущать, как несказанно устал, вымотался и, судя по всему, находится после всего случившегося на грани душевного срыва. Так с ним уже бывало, когда приходилось держать долгие посты и изнурять себя многими воздержаниями в житейской жизни. Сейчас же, когда шел долгий рождественский пост, он и в дороге каждодневно перед сном, стоя на коленях, вычитывал обязательные каноны, перед небольшим походным иконостасом, которым успел запастись перед отъездом из Москвы. И днем в санях, сидя сзади не обращающего обычно на него внимания пристава, он беспрестанно перебирал привезенные из Святой земли знакомым купцом сандаловые четки, повторял молитвы, прося у Бога помощи себе и своим близким.

Вспоминал он во время молитв друзей-единомышленников своих, которые, как и он, кто раньше, кто позже были направлены из Москвы в ссылку ненавистным Никоном. При этом он, бывало, беседовал, спорил с ними, незримыми, чувствуя, как молитва сближает и соединяет их. И знал, они тоже молятся за него и, покуда живы, будут взывать к Богу, прося заступничества и скорейшего освобождения от бед, свалившихся на них нежданно-негаданно. Пока же надо терпеливо сносить все испытания и тяготы и крепить, крепить себя общей молитвой, дожидаясь своего часа. А то, что он вернется обратно в Москву, где они соберутся вместе, Аввакум ни на йоту не сомневался. Лишь бы пережить, выдержать все уготовленное, как стойко и тысячу лет назад переносили унижения и страдания все мученики и страстотерпцы за веру Христову. Привычным движением он нащупал на груди наперсный серебряный священнический крест, подаренный ему духовным отцом и покровителем — Иваном Нероновым.

«Где он теперь? — с тоской подумал Аввакум. — Живой ли? Помолись, брат Иване за меня грешного. Испроси у Господа, чтоб достойно покарал окаянного Никона, который, словно лис, пробрался на престол патриарший, льстивыми речами своими околдовал царя Алексея и всех вокруг. Пусть падет на него гнев Божий и откроются глаза у людей, которые рано ли, поздно ли поймут, на чьей стороне правда».

От беспрестанного внутреннего напряжения, неизвестности, ожидания разрешения участи своей, душевные силы его напряглись до такой степени, что казалось, тронь кто, зазвенит туго натянутой струной, готовой в любой момент порваться, лопнуть, и тогда прервется земная жизнь, а вместе с тем прекратятся и все ниспосланные свыше испытания. Но Господь не слал Аввакуму подобной милости, и сам он понимал, это только начало, а главные лишения и страсти предстоят впереди, там, в Сибири, в стране угрюмой и печальной, где человек теряется, словно лист, сорванный с дерева и упавший в лесной чаще на землю.