Ничего не помогало… Мысль об огне карающем и очищающем людские греховные деяния не покидала его. Он еще не мог до конца сформулировать свою мысль, что огонь и есть единственный способ борьбы с никоновской крамолой, что-то мешало ему это сделать, но зачарованный увиденным, он, не отрывая взора, смотрел на уносящиеся вверх остатки искр и вспомнил недавнее свое размышление о близости жизни и смерти.

«Огонь, именно огонь возносит души людские в мир небесный, где каждая душа человеческая искрой летит вверх… И нет силы, которая может воспрепятствовать тому огню, перед которым человек бессилен и беспомощен…»

Наконец, поняв, что сегодня открыл что-то главное для себя, он, сосредоточившись на этом, отправился в отведенную ему келью, зная, что не уснет до утра, а будет вновь и вновь обдумывать свое открытие, подсказавшее ему дальнейший путь в борьбе с ненавистным патриархом.

…Климентий постучал к нему, едва только начало светать, и в утренней дымке обозначились контуры монастырских строений и силуэты деревьев по ту сторону реки. Климентий, видать, несмотря на все случившееся, сумел несколько часов соснуть, а потому выглядел довольно бодрым и даже суетным.

— Скорее бы уехать с этого проклятого места, — ворчал он себе под нос, проверяя упряжь на лошадях. — Не выпусти вчера коней вовремя, задохлись бы от дыма, а то и вовсе сгорели. Вот тогда бы мы с тобой, батюшка, запели матушку-репку на разные голоса. Вовек не забуду этой поездки, будь она неладна…

Аввакум же молчал, не имея никакого желания поддерживать разговор, и лишь попросил чуть подождать, чтоб он заглянул к настоятелю и сообщил о своем отъезде.

— Негоже вот так, как татям ночным, сбегать, не простившись, — произнес он тихонько, но пристав в ответ согласно кивнул, понимая, что без позволения настоятеля их могут и вовсе из монастыря не выпустить.

Видимо, игумен тоже не сомкнул этой ночью глаз, потому как сразу в ответ на негромкую молитву Аввакума открыл ему дверь и чуть отступил назад, давая тому войти внутрь.

— Благословите, ваше высокопреподобие, нам вот ехать время пришло, пристав мой сердится, что и так запаздываем. А то я бы остался, может, и помог чем, — с поклоном обратился к нему Аввакум.

Тот, словно сбросил тяжкий груз, вздохнул и широко перекрестил протопопа, а потом, словно нехотя, слегка приобнял его и подставил щеку для поцелуя.

— Поезжайте с Богом, батюшка. Чем вы теперь помочь можете. Вот всю ночь писал на имя святейшего патриарха доношение о случившемся. Думаю, недолго мне здесь после всего этого оставаться позволят, сошлют куда подале, ладно, если совсем крест не снимут. Куда мне тогда деваться? Ни семьи, ни родных, — сокрушенно покачал он головой.

— Бог милостив, все устроит, — попытался подбодрить его Аввакум, — найдут тех убийц, накажут примерно… Пока суть да дело, все одно вам при монастыре быть нужно. Как его без настоятеля оставлять…

Анастасий как-то безнадежно махнул рукой, показывая тем самым, что он не особо верит в благополучный исход дела, и промолчал, ожидая, когда протопоп оставит его одного. Но тот, словно чувствуя за собой какую-то вину, спросил его, придавши голосу своему уверенность и силу:

— Что владыке при встрече передать? Мы с ним хоть и неблизкие, но давние знакомцы…

— Расскажите все как есть. Мне, человеку православному, скрывать чего не пристало. Если виноват в чем, то пусть накажет меня владыка. Вчера старец Варлаам правду сказал, что во всем случившемся моя вина наипервейшая, не усмотрел, сил не хватило порядок должный навести. Сам, поди, видел, что эти бывшие ратники творят. Не будь их, все бы могло иначе повернуться, и убийства бы с пожаром не случилось… Но вы, батюшка, правильно сказали, что если всех послушников разогнать, то, почитай, мы с ключарем вдвоем тут только останемся. Каков же это монастырь будет?

— Да, — словно что-то вспомнив, спросил Аввакум, — пожар тоже не сам по себе случился? Запалил кто-то келью ту, так думаю…

— Выходит, что так… Пока все мы в трапезной решали, как нам убийц сыскать, они тем временем наверняка и запалили келью, что на отшибе стоит. Там с реки подход свободный, а ночи, сами видели какие здесь темные, за всем не углядишь…

— Молиться за вас стану, — произнес на прощание, уже открывая дверь, Аввакум. — Бог даст, все обойдется, может, и свидимся еще когда…

— Ну, если не на этом свете, то на том непременно свидеться должны, — усмехнулся в ответ Анастасий, прикрывая за ним дверь.

Спустившись с крутой горы, лошади, направляемые Климентием, вышли на замерзшую реку, и далее он погнал их по извилистому руслу, поглядывая время от времени на нечасто выставленные по краям санного пути вешки.