Наступила неловкая пауза, во время которой архиерейский служитель продолжал внимательно разглядывать Аввакума, как некую диковинку, а тот в свою очередь думал, как бы повести разговор, чтоб поскорее им отвели место под ночлег, и можно было хоть на какое-то время остаться одному, спокойно помолиться и отдохнуть. Только сейчас он понял, насколько устал, и держится уже из последних сил, мечтая лишь о теплой избе и куске хлеба, тем более что с утра у него и маковой росинки во рту не было.

Чтоб как-то прервать молчание, он спросил, полагая, что рано или поздно им все равно придется знакомиться:

— Сами кто будете?

— Дьяк архиерейский Иван Струна, — ответил тот со значением, и по его мягкому выговору Аввакум догадался, что он выходец с Малороссии, из черкасов, которые, как он слышал, охотно ехали на службу в Сибирь, где можно было в короткий срок обогатиться, если поставить перед собой такую цель. — На мне как раз лежит обязанность размещать вновь прибывших служителей. Так что видеться придется часто. Но сейчас ничем утешить не могу, поскольку здесь, в архиерейских покоях… — Он неопределенно махнул рукой в сторону видневшихся через проем в воротах строений. — Владыка запретил принимать кого бы то ни было. Потому придется вам отправиться в Знаменский монастырь…

— Это обратно, что ли, ехать?! — с возмущением перебил его Климентий, которому совсем не улыбалось вновь гнать лошадей под гору мимо караульных, которые могут вновь заартачиться и потребовать новой платы за проезд.

— Именно обратно и поедете, — с издевкой, как показалось Аввакуму, усмехнулся тот. — Я бы на вашем месте поспешил, а то в монастырь не попадете, ворота до утра закроют.

— Как же так, — не сдавался Климентий, — когда в последний раз приезжал, то ночевать меня здесь, на архиерейском подворье, оставили. Почему же сейчас-то нельзя вдруг стало?

— Когда же ты, мил-человек, был здесь в последний раз? — все с той же недоброй усмешкой спросил его Иван Струна.

— Три или четыре года назад тоже зимой сюда, в Тобольск, патриаршую грамоту доставлял, — не ожидая подвоха, ответил Климентий.

— Эка вспомнил! С той поры большие перемены у нас сделались, много чего поменялось. Уже третий год как сибирской епархией архиепископ Симеон управляет. Он и приказал на подворье своем никого из посторонних не принимать, чтоб порядка больше было. Так что пожалуйте в монастырь…

— Будьте вы неладны с вашими порядками, — зло бросил Климентий, разворачивая лошадей, поняв, что договориться с дьяком нет никакой возможности. — Поехали, а то и впрямь останемся как хохол в степи, — бросил он Аввакуму.

— Подожди немного, — ответил тот и шагнул к Ивану Струне, произнеся доверительно: — А не мог бы ты, человек хороший, извини, не расслышал, как тебя звать-величать, доложить владыке Симеону, что протопоп Аввакум прибыл, земляк его. Мы с владыкой давнее знакомство имеем. Неужто не примет он меня?

Дьяк, который доходил протопопу едва до плеча, смерил его с ног до головы выразительным взглядом, как бы давая понять, что он здесь главный и от его решения все зависит, а затем негромко ответил:

— Никак невозможно. Владыка у себя в покоях вечерней молитвой занят, а потому никто его тревожить не смеет. Да и мало ли кто земляком его назваться захочет. Езжайте подобру-поздорову, некогда мне с вами речи говорить… — И, повернувшись, хотел уже уйти, но протопоп удержал его за рукав и чуть развернул к себе.

— Не договорили мы еще, человек хороший, — сказал он негромко, — не дослушал ты меня и ходу дать хочешь. Нехорошо!

Дьяк вырвал свою руку и отскочил в сторону поближе к воротам, заподозрив, что Аввакум задумал что-то недоброе.

— Да как ты смеешь! — зло выкрикнул он. — Знаешь ли, что твоя судьба в моих руках?! Да я тебя на цепь посажу за своеволие такое, и никто мне в этом помешать не сможет. Ишь ты каков!

— Ты мне не грози, люди покруче тебя грозили, да толку что, — с вызовом отвечал Аввакум. — Знаешь ли ты, что меня сюда по распоряжению самого царя-батюшки направили?! Я у него в покоях запросто бывал, и он не кочевряжился, как ты, а принимал меня по первой же моей просьбе. А ты от горшка на два вершка вырос — и нос воротишь. Поглядим еще, кто кого на цепь посадит! Поглядим! Только ты мне одно скажи, если пожар случится или иное что, то и тогда владыку беспокоить не станешь? Ты мне Лазаря не пой, знаем мы таких умников, что корчат из себя шишку на ровном месте. И запомни на будущее: протопоп Аввакум не привык, чтоб с ним таким тоном говорили прыщи вот такие.

В довершение всего он плюнул прямо под ноги дьяку, опешившему от подобного обращения, и плюхнулся в сани, приказав вознице:

— Погоняй! — Словно не в ссылку привезли его, а на торжественную службу, где его поджидали толпы народа.

Иван Струна, когда сани отъехали, наконец пришел в себя и с удивлением покрутил головой, произнес ни к кому не обращаясь:

— Ладно, батюшка Аввакум, поглядим, чья возьмет. Тут тебе не Москва и до царя далече, не добежишь за один присест. Вспомнишь еще разговор этот. А уж я о нем точно не забуду. — И степенно пошел в сторону архиерейских покоев, зло зыркнув на ходу в сторону молча стоящего охранника, открывшего рот от удивления, поскольку ему еще не приходилось слышать, чтоб с всесильным дьяком кто-то смел разговаривать подобным образом.