Но проходил год, за ним другой и в аккурат на день Ивана Купалы у них родилась девочка, нареченная Аграфеной, а по русскому обычаю звали ее Агриппина, или просто Гриппа, Грипушка, Грипочка, Грибочек. Была она светловолоса, но глаза имела карие и кожу более смуглую, чем у братьев. Аввакум часто подшучивал над женой, что это все благодаря ее отцу, бывшему заправским кузнецом, у дочери такой цвет глаз и кожи. «Батюшка твой дюже прокоптился в кузне своей, оно внучке его и передалось». Марковна отшучивалась как могла, радовалась своему малому счастью и ждала, когда из дочери вырастет достойная помощница, чтоб можно было хоть часть забот переложить на нее.

И уже перед самой отправкой в Сибирь Анастасия Марковна благополучно родила третьего сына, нареченного Корнилием. Аввакум в это время находился в заточении в подвалах Спасо-Андроникова монастыря, и даже крестины сына пришлось проводить без него. Верные люди тайно передали ему о том, и он, как зверь в клетке, рвался на волю, проклиная мучителей своих, лишивших его даже одной из самых радостных минут в жизни, присутствия при наречении имени очередному наследнику.

Когда же ему объявили патриаршее решение об отправки в сибирскую ссылку и на несколько дней отпустили пожить дома, то он, не сдерживая радости, летел со всех ног к семье, где первым делом расцеловал жену, дочь, прижал к себе обоих старших сыновей, смущенных столь явным проявлением ласки обычно сдержанного в чувствах отца. А потом, осторожно ступая, подошел к люльке, где спал младшенький, внимательно вгляделся в сморщенное личико и, не решаясь взять того на руки, лишь глубоко вздохнул и тихо спросил, обращаясь к Марковне:

— Как же вы тут без меня останетесь?

Хотя и знал, что она будет возражать ему, противиться, но не ожидал что та столь непреклонно заявит в ответ, твердо глядя ему в глаза:

— Не бывать тому. Одни без тебя не останемся. Коль в радости вместе, то в беде и подавно. Не возьмешь с собой, пешком следом отправимся, покуда сил хватит. Ты меня знаешь, мое слово нерушимо.

Как же, он знал ее слово. Знал и то, что ни разочка не нарушила супруга решения своего, и в таких случаях спорить с ней было бесполезно. Но попытался все же возразить, пробовал убедить, как трудно им будет с малым дитем на руках, сколь долгая дорога их ждет, какие морозы бывают в Сибири. Но Марковна даже слушать не хотела, а, усадив его за стол, уже накрытый заранее в ожидании мужниного возвращения, отправила детей на улицу, а племянницу Марину зачем-то в амбар и принялась перечислять, что нужно в первую очередь взять с собой из одежды, съестных припасов и куда что укладывать.

Аввакум было решил оставить уговоры до завтра, тем более что усталость после полуголодных дней, проведенных в заточении навалилась вдруг на него, и он чуть не заснул прямо за столом. Но когда на другой день проснулся, увидел женины приготовления, пришедших помогать знакомых женщин, то ему вдруг совсем расхотелось говорить на эту тему. Да и понимал он, что права Марковна, поодиночке им еще хуже будет, а вместе, Бог даст, переживут очередное испытание в смирении и молитвах. Так и не удалось ему переубедить жену, а потому выехали вместе, и теперь их заботы были всецело посвящены пригляду за детьми, чтоб были сыты, тепло одеты, не мерзли в пути.

…Неизвестно как, но о том, что в ссылку везут человека, выступившего против патриарших новшеств, местный народ узнавал задолго до появления в их краях самого Аввакума. И на многих постоялых дворах к нему незаметно пробирались скорбного вида мужички, безошибочно выделяя его из числа других приезжих, и, улучив момент, шептали, что ждут его вечером в местном храме, чтоб отслужить молебен по прежним, дедовским, канонам, а потом и поговорить, как им жить дальше. Никому из них протопоп не отказал и, как только ночевавший обычно рядом с ним Климентий засыпал, осторожно выбирался на улицу, где его уже ждали и отводили к местной церкви. После службы все собирались в трапезной или ином месте и иногда до утра вели долгие беседы о грядущих переменах и как можно им противостоять.

Но не везде Аввакум находил единомышленников, бывало и так, что батюшка, чаще всего из молодых и борзых, несмотря на уговоры прихожан, отказывался служить по старым обрядам и грозил донести своему благочинному или даже епархиальному архиерею. Аввакум, словно только и ждал проявления несогласия, тут же принимался спорить с настоятелем и обличать не только его, но и всех, кто перешел на сторону патриарха Никона, обещая им и отлучение от церкви, и проклятие на весь их род, и вечные муки на том свете после кончины. Встречались батюшки, что твердо стояли на своем, но иные начинали прислушиваться к его речам и доводам и в конце концов принимали Аввакумову точку зрения, обещая и впредь налагать на себя крестное знамение лишь двумя перстами и служить лишь по старым, неправленым, служебным книгам.

В таких случаях, добившись от вчерашних «никониан», как Аввакум их и называл, признания старинных правил, был он наверху блаженства, ощущая себя истинным борцом за Святую Церковь и весь светился от очередной победы, возвращаясь уже под утро на постоялый двор. Он искренне надеялся, что проповеди его рано ли, поздно ли дойдут до каждого отдаленного уголка огромного Московского государства, и видел в нынешней поездке своей промысел Божий, когда через него Господь сообщал людям православным волю свою. В результате частых ночных отлучек и ночных споров с отступниками от старой веры Аввакум за несколько недель осунулся, высох, глаза его слезились от частого недосыпания, но при том сияли неземным светом, излучая редкой силы убежденность.

Заметил это и Климентий, несколько раз случайно наблюдавший, как опекаемый им опальный протопоп время от времени куда-то исчезал иногда на целую ночь. Но, подумав, решил не обострять отношений с острым на язык батюшкой, к которому относился, несмотря на его опалу, если не с уважением, то с опасением, как любой поселянин относится к жаркому пламени в печи дома своего, служащего для обогрева, но, не приведи господь, способного вырваться вон, и тогда каждый хорошо понимает, какой бедой то грозит.