Пианистка. В какие -- в какие?

Дама. Вы что, не читали Солженицына? Там же про вас!

Пианистка. Про меня лично?

Дама. Про вас про всех! Про таких, как вы! Про репрессированных!

Пианистка. Я, милочка, про таких, как мы, и без Солженицыназнаю. И слишком много пропустилавремени, чтобы отвлекать его теперь от музыки начтение модных новинок.

Дама. Он не новинка. Он классик!

Пианистка. Классик?

Дама. Впрочем, вам жить.

Пианистка. En effect. Мне.

Дама. К школе маму, естественно, и не подпустили, спасибо еще, что взяли счетоводом. Потом началась война, счетоводы стали нужны не слишком. Мамакопалась в поле, я тоже. А по ночам вылаот голода. Старалась тихонько, чтоб мамане слышала.

Пианистка. Мамы слышат все.

Дама. Вам-то откудазнать?! У вас ведь детей не было!

Пианистка. О-ля-ля! острые у тебя обнаружились зубки!

Дама. Простите, мадам. Я не хотела.

Пианистка. Пустяки.

Дама. А если слышала -- почему не пошласама?! Почему?! Почему послаламеня?

Пианистка. Куда, деточка? Не надо: не трясись, не дрожи.

Дама. Собирать эти вонючие колоски.

Пианистка. Почему вонючие?

Дама. Уже в сорок шестом. Мы настолько оголодали, обе, что зиму не пережили б никак.

Пианистка. О, Машенька! Тебе и не снилось, сколько в человеке резервов.

Дама. И онапослаламеня ночью в поле, собирать колоски. Закоим делом меня и застукали. Вы сидели в это время, небось и не знали про Указ. А заколоски тогдадавали десять лет.

Пианистка. Мы-то, может, лучше тех, кто наволе, знали: сажали-то к нам.

Дама. Мне еще не исполнилось семнадцати. Я былався такая... (нервный смешок) хрупкая... светящаяся... Он набросился наменя: сторож, калекаоднорукий. Демобилизованный. Не понимаю, как и вырвалась. Прибежала, себя не помня, домой, дверь заложила. Только все это уже было бессмысленно: он же меня узнал.

Пианистка. Дальше, деточка, дальше.

Дама. Их после войны так мало осталось, мужиков! Любая баба, любая девка -- с радостью: калекатам, не калека. Нет!
– - ему обязательно захотелось меня!

Пианистка. Не плачь, детка, не плачь.

Дама. Вы догадываетесь: намою жизнь пришлось немало черных ночей.

Пианистка. Не плачь.

Дама. Но эти две оказались чернее всех. День мы просидели дома, запершись, дрожа, авечером... авечером мамасказала, чтобы я шлак нему.

Пианистка. Ты этого ей не можешь простить?

Дама. А вы бы простили?

Пианистка. Не в упрек, деточка, но к своим семнадцати чтобы я ни делала -всегдаделаласама. И никого потом не виноватила.

Завклубом (появившись, асказав реплику, тут же и исчезнув.) Ничего-ничего. Они, грубо говоря, подождут.

Дама. Ерунда, я бы пережила! Подумаешь! Как первую ночь пережила, так и вторую бы, у него, у калеки, в этой грязной покосившейся избенке. И культю мерзкую бы пережила. Расплатилась бы запучок пшеницы. Но он непременно пожелал жениться намне!

Пианистка. Поразительные совпадения!

Дама. Что?

Пианистка. Нет-нет, я себе, не отвлекайся.

Дама. Жениться! И что я, по-вашему, должнабыладелать? Что?!

Пианистка. Ну, детка...

Дама. Если б я отказала, он посадил бы и маму, и меня! Что?!

Пианистка. Каждый в своем случае решает только засебя.

Дама. Что?!

Пианистка. Но если ты непременно желаешь академической точности -- у тебя было несколько выходов.

Дама. Несколько?

Пианистка. Например -- сесть. Хотя я все-таки сомневаюсь, что он стал бы тебя сажать.

Дама. Сомневаетесь? Почему?

Пианистка. Противоречит сюжету.

Дама. Ничему не противоречит! Он грозился! Он обещал!

Пианистка. Ну... коль уж так страшно -- зарезать калеку, когдазаснет. Как Юдифь Олоферна.

Дама. Как кто?

Пианистка. Ах, я и забыла. Ты не сильнав Библии. Ты больше по этому... Соложёнкину.

Дама. Солженицыну.

Пианистка. Все равно.

Дама. Вы серьезно? Зарезать?

Пианистка. Или, наконец... полюбить его.

Дама. По-лю-бить?!!

Пианистка. Ты полюбить испугалась больше, чем зарезать.

Дама. Полюбить? Его?

Пианистка. Не зря же он хотел натебе жениться. Самапосуди: какой ему с тебя профит? Тощая, нищая, нашее -- мать, отец -- враг народа. Чего б проще: попользовался, застегнул ширинку и пошел.