Хамышгай закупил уже всё для себя и для Томубека. Под приглядом Эликана он не тратился попусту, хотя ему тоже хотелось покурить папирос, как это делал Езилан. Но перечить отцу он не смел. Когда всё основное было закуплено и сложено в перемётные сумы, Эликан сказал:

— Теперь идите веселитесь, потратьтесь и на себя, будет о чём вспоминать. А сам рано утром пошёл в чум Езилана.

Тот мирно спал. Рядом сидел Оробак.

— Спит? — спросил старик.

— Да.

— Всё прогулял?

— Нет, ещё есть шкурки.

— Бери, пойдём, поменяем на товар, а то останетесь без ничего.

Они вдвоём приобрели всё, что требовалось, а также взяли патроны для берданки, чем удивили многих соплеменников. С помощью сородичей покупки доставили в чум и сложили у входа. Когда проснулся Езилан, всё было сделано. С больной головой он вылез из чума, закурил папиросу и присел у костра. Там уже сидели такие же горемыки-охотники, позволившие себе выпить лишнего. Они налили ему немного самогонки. И всё началось сначала. Уже ночью Езилана принесли в чум совершенно пьяного. Старейшины суглана следили за порядком и смотрели, чтобы пьяные не замёрзли на улице. На этот раз Езилан обмывал своё крещение. Приезжий поп окрестил его и нарёк новым именем — Николай, как и всех других, кого он крестил. Уже несколько лет приезжал сюда батюшка и склонял в свою веру подвыпивших охотников, а потом брал с них свой ясак на благо церкви. А раз всё происходило «на Николу», и крестили всех Николаями.

Хамышгай тоже напился в тот день так, что утром не смог сам выйти из чума, Шейгана отпаивала его мясным бульоном. Когда в чум с самогоном пришёл Езилан, то Хамышгая стало мутить даже при виде водки.

Эликан успокоился после того, как всё было закуплено, и не обращал внимания на соплеменников: пусть пьют, раз хочется.

Больше всех на суглане нравилось молодым. Здесь многие из них знакомились друг с другом, состязались в стрельбе из лука, в ловкости и плясках. Люди веселились, говорили много, чтобы уже через пару дней уйти в безмолвную тайгу и молча взирать на все красоты необъятных сибирских лесов, завораживающих снежных вершин. И опять окружат охотников голубые и зелёные глади лесных озёр, в которые заглядывают вечно спешащие куда-то облака, гомон речных перекатов да пересвист ветров в макушках высоченных кедров и лиственниц. И развлекать их будут глухариные песни на весенних токах да драки косачей, любовные рыки медведей в прохладных ельниках посреди лета, от которых даже листья на осинах перестают трепетать, да протяжный изюбриный рёв в осенних перелесках.

А здесь, на празднике, пой, веселись, карагас, охотник из рода «Чёрного гуся», есть у тебя только один праздник в году. Празднуй его, карагас.

Суглан закончился, сразу исчезли наёмные музыканты и заготовщики дров. К тому времени многие охотники уже ушли в свои родные стойбища, только некоторые остались до самого конца. Это те, у кого ещё было на что веселиться, да те, кто сразу не мог уйти, нужно было время прийти в себя. Эликан не торопился. Торги закончились успешно, так он считал, а что охотники из его рода погуляли, так на то и суглан. Сегодня ещё проспятся, поедят мяса, попьют целебного мясного бульона, а завтра с утра в путь.

Через день пути встретился им купец — заимщик Вася. Он уже ждал карагасов, едущих домой, знал, что многих оберут на суглане, и поедут они домой пустыми. Вот здесь Вася и поджидает их, даёт в долг под будущую добычу всё, что нужно для жизни. И становится такой охотник должником на долгие годы и не знает, когда закончатся его долги. А Вася никогда никому не отказывает — только бери и помни.

— Как торговали? — спросил Вася Эликана.

— Хорошо торговали, — ответил старик, набивая трубку.

— Да, — подтвердил Езилан, закуривая последнюю папиросу, оставшуюся от праздника.

— Ну и ладно. Много народу нынче было на празднике?

— Много. Мы последние едем, другие разъехались.

— Водки хотите? — спросил Вася.

— Нет, водки было много на суглане, сейчас не нужно.

Через два дня уже в своём стойбище разбирали купленное, раскладывали, вспоминали пьянки Езилана и Хамышгая, вспоминали пляски у костра да курили трубки — папирос больше не было.

Наступало зимнее затишье, когда лютые морозы сковывали всё вокруг. Зверьё пряталось в своих норах да дуплах, лоси и изюбры хоронились в густых пихтачах. Жизнь замирала, ожидая, когда ослабнут морозы.

В это время и в чумах затихала жизнь, только горели дрова в очаге, да люди варили себе и собакам мучную болтушку. Собаки лежали у огня, изредка открывая глаза на запахи. Женщины занимались рукодельем, мужчины, как и собаки, валялись у очага, курили трубки и рассказывали разные истории, посмеивались над «пьяницами», вспоминая их глупые выходки.

— Спасибо тебе, Эликан, спас меня от позора, — говорил Езилан, — приехал бы совсем без ничего.

— От водки у человека голова уходит, только рот остаётся, — сказал старик.

— Я и не бываю больше на суглане — позору получил много, люди до сих пор смеются, как я всё прогулял, — заметил Томубек.

— Я водку пил, хорошо было, сладко, а утром голова, как бубен Шамана — бум-бум! И совсем тяжёлая, не поднять, — рассказывал Хамышгай.

Оробак сидел в сторонке и молчал, ему не понравился суглан: народу много, шумно, все громко разговаривают. Сейчас он уже всеми мыслями был в тайге, там, где тихо, только шумы и шорохи леса радуют сердце, да тепло от костра греет тело. Хороший чай, добрый табак и тишина — вот что важно для карагаса-охотника.