Шрифт:
– Комяки. Самоеды. Татары. Мордва.
Из прибалтов до тридцать девятого года актуальны были одни латыши-расстрельщики. В тридцать девятом – сороковом все сразу – финны, эстонцы, латыши и литовцы – оказались: злобные, нас ненавидят.
Души мой грузын воспринимался в двух ипостасях. В Москве – чахоточный студент, в Тифлисе – кинто:
– В парке гуляет публика. Идет барышня с крестиком на шее. Кинто подходит и прикладывается. Крик. Является городовой. Кинто объясняет: – Когда святой крэст вижу, всэгда целую.
Армяшка – карапет, чистильщик. Армян смешивали с айсорами.
Чеченцы, черкесы, кавказские татары – понаслышке – чуть что, за кинжал.
Крымских татар Большая Екатерининская видела в Крыму и уважала: хорошие хозяева, работящие, честные.
Туркестан – твоя-моя, калбиты, сарты, балашки:
Один верблюд идет, Другой верблюд идет, Третий верблюд идет, Целый караван верблюд идет.Якуты – еще хуже.
Корейцы – все шпионы.
Восточные границы в сознании размывались. За ними просто жили:
Китайцы – желтые, нищие, их очень много. Главный революционер у них – Сук Ин-сын.
Япошки – тщедушные и жестокие. Нас, сволочи, победили.
Тоги, Моги, Камимуры Не давали нам житья.Индусы – мудрые и степенные. Их надо жалеть – как негров.
Арабы – статные, благородные.
Турки и персюки – турки и персюки.
– Турок Суворов бил.
– Персюки Грибоедова… Потом, говорят, найти не могли.
Братья-славяне обязаны нас любить. Полячишки – предатели из славян, потому что не любят. И вообще – снаружи лоск, гонор, только бы пыль в глаза, а внутри пшик один, пши-вши:
– Не пепши вепшу пепшем, але пешепепшишь вепшу пепшем.
Из великих народов Запада всех роднее и ненавистнее были немцы:
– Колбасники толстые, знай пиво дуют.
– Немцы разве, как мы, работают? Немецкая точность. Немецкая техника.
– Немец ради порядка человека не пожалеет.
– А у нас немец стоял – офицер, – так он нам хлеб давал. Хлеб у них как резиновый.
Англичане – тощие, чопорные, аршин проглотили. Англичанки – все старые девы.
Французы – лягушатники, всё ножкой дрыгают. Французы – как мы, душевные и (вздох) культурные. Француженки рожать боятся.
Итальянцы – макаронники. С осуждением и умиленно:
– Все поют…
Испанцы начали существовать с их гражданской войной:
– Сколько в эту прорву нашего добра ухнуло…
Америка – дикая, некультурная, вроде Сибири. И это от бабушек/мам, воспитывавшихся на куперах, эдгарах-по, марк-твенах, джек-лондонах.
Еще у Трубниковых бабушка прочитала Хижину дяди Тома, мечтала замуж за негра, чтобы дети были негритята. До старости лет вспоминала, как Топси пляшет.
Изредка из экзотического тумана у бабушки выплывало:
– Когда на Мадагаскар приезжает белая женщина, ее украшают цветами.
– Райская жизнь – на Таити…
Интересно сопоставить, когда и с кем русские воевали в последний раз и как это запечатлелось в сознании Большой Екатерининской.
Общая тенденция – даже такое живое и болезненное соприкосновение с другими народами, как война, – переносить в область преданий. Другие народы не требовали всечасного внимания, как соседи-евреи. Достаточо знать, что они – не такие, как мы.
Итак:
1. Истина – то, что я уже знаю и что мне рассказал родной, знакомый, сосед.
2. Вранье – все, что от властей.
3. Мы – простые, хорошие; прочие – не такие.
И наконец,
4. Зло неизбежно, и не нам с ним бороться.
При виде злодейства Большая Екатерининская пряталась, уходила в себя, возмущалась – погромщиком, комиссаром, осведомителем, хозяином жизни, – и терпела, и разводила руками:
}
– Что уж теперь делать?
И, не подозревая того, сама находилась на грани преступления и святости.