Шрифт:
– Усачев, что сказал Белинский…
Если Усачев мешкал:
– Кто знает?
Тянулись руки: за пять цитат наизусть в журнал выставлялась четверка, за десять – пятерка. Цитаты регистрировались в замусленной общей тетради, отдельно от журнала. Цитата – плюс, нет цитаты – минус, пять минусов – двойка.
Система Белинский о Маяковском вела известно к чему.
Невзирая на Китовраса, класс кишел стихотворцами.
Моим соперником себя почему-то счел – лошадиное лицо, девический румянец, огромные серые глаза и нос кнопочкой – Эдуард Афонюшкин. Он вызвал меня на поединок: кто к завтраму насочиняет больше стихов на – ес.
Я начал:
В самолет пыхтя полез Обергруппенфюрер Гесс. Испуская аш-два-эс, В высоту рванулся срез.Афоня зарифмовал херес, шартрез и всех Геркулесов, Ахиллесов и Гермесов – и разгромил меня в пух и прах.
Приятель Афони Цырлин, Цыга, тоже включился в поэзию. Рожал он туго и родил всего одну строчку, зато апокалиптическую:
В Китае жил китайский пленник.
Повальное стихописательство, несомненно, принадлежало к возрастным занятиям и входило в брачные игры.
На большой перемене на углу Дурова мы брали на двугривенный соленых огурцов и по Фрейду забрасывали их в окна женской 235-й у Филиппа-Митрополита.
После уроков – стыкались. Почти по-джентльменски, клали к ограде портфели, если кто в очках – срывал их шикарным жестом и бросался в бой: побеждает, кто бьет первый.
Зрители стояли кольцом и соблюдали нейтралитет: двое дерутся – третий мешается [41] .
Мы знали, что мы ничего не знали. Экспириенсоватые от нас отхихикивались. Нам оставалось прислушиваться к рассказам и россказням бабника Усачева. Мы:
41
В школе попроще мордобой был бы пооткровеннее. Но и 254-я ни от чего далеко не ушла: на выпускном вечере, когда сводили счеты, команда подвыпивших добровольцев бескорыстно избивала, кого попросят.
– верили и не верили, что у потерявшей невинность у переносицы поперек лба появляется тоненькая морщинка;
– верили и не верили, что в одиночку изнасиловать невозможно;
– верили и не верили, что от изнасилования не беременеют;
– содрогались от самого слова изнасилование;
– вожделели провиденциального соития и боялись его как чего-то родственного изнасилованию, противоестественного, отвратительного;
– болезненно гадали друг о друге, кто уже да, кто нет;
– болезненно острили: – Онанизм – это самообладание.
Мы с Вадей тайно именовали себя поллюционерами:
– Узок круг этих поллюционеров…
Главное поле для брачных игр – танцы, что еще? Дежурная острота прищуривалась: – Танцы – трение двух полов о третий.
Это звучало почти кощунственно. Только на танцах нас встречали с девочками из женской школы, чаще всего – 235-й. Только на танцах жертвы раздельного обучения на час-другой оказывались в менее противоестественных отношениях друг к другу [42] .
42
Никоим образом не нормальных. В одной женской школе для нас отвели особую уборную. Наклеили на двери М и внутри расписали и разрисовали так узорно, что ничего подобного я не видел в курортных и станционных.
Танцы имели две ипостаси. Во-первых, бальные танцы. Вертлявый человечек из Большого театра распинался:
– Ну зачем нам западные танцы, когда у нас есть свои, хорошие, русские – полька, венгерка, па-де-грас, па-д’эспань… [43]
Бальные танцы имели для нас мало смысла: за ними не разговоришься, не познакомишься. Необходимость в танго и фокстроте была так очевидна, что где-то на командных высотах их оставили, переименовав: медленный танец, быстрый танец.
43
Похожий на дедушку Крылова физик, объясняя, оговорился:
– Великий русский ученый Михаил Фарадей…
Он снял очки, оглядел нас дикими глазами, расстелил на коленях большой носовой платок и громко плюнул.
Урок заканчивался, девочки из 235-й разбегались, ветеран балета удалялся, мы двумя параллельными классами окружали аккордеониста: он не спешил. Безработный джазист с косыми глазами западненца тоскливо говорил:
– Все знают, – и называл никому не известную украинскую песню. – Попробуйте узнайте ее в такой импровизации.
Мы восхищенно слушали. Стремясь к прямой правде, я спросил, какой самый лучший джаз в мире, и он с готовностью произнес:
– Глен Миллер.
Во-вторых, вечера. Их предвкушали заранее, старались не пропустить, строили планы. Не ходил на них один Дима.
Зато появлялся Евтушенко. Стоял в толпе, всматриваясь, как будто оценивал положение. Изредка ронял:
– Пастернак – гениальный поэт…
– Шефнер – гениальный поэт…
Вечера начинались с официальной части:
– доклад о международном положении, или
– самонадеянность – старшеклассники с удовольствием развязничали, изображая эсэсовцев, или американцев, или
– Вадим Синявский. Он жил рядом со школой, охотно приходил, трепался почти интересно, но очень длинно, отнимая время у танцев. Его радением к нам заявлялись звезды: