– Так, так, сеньора, понимаю, – сказал доктор Портильо. – Но расскажите мне о японце, хорошо?

Тогда как раз река вышла из берегов, весь квартал превратился в болото, а японец каждую субботу проходил мимо их дома, доктор Портильо, и она все говорила, интересно, кто он такой, и как странно, что он, хотя так хорошо одет, сам приходит отправлять свой товар и у него нет подручного, который занимался бы этим. Это было самое лучшее время, старик. Он начинал заколачивать деньги в Икитосе, работая на этого пса Реатеги, и однажды, когда какая-то девчурка не могла из-за воды перейти через улицу, он заплатил грузчику, чтобы тот ее перенес, и мать вышла поблагодарить его. Это была самая настоящая сводня, Акилино.

– И всякий раз, когда он шел на пристань или с пристани, он останавливался поболтать с нами, доктор Портильо, – сказала женщина. – И он всегда был так любезен.

– Вы уже знали тогда, чем он занимался? – сказал доктор Портильо.

– Он выглядел очень приличным и очень элегантным молодым человеком, несмотря на свою расу, – сказала женщина. – Он приносил нам подарки, доктор Портильо. То платье, то туфли, а однажды даже канарейку.

– Это для вашей проказницы, сеньора, – сказал Фусия. – Чтобы канарейка будила ее своим пением.

Они отлично понимали друг друга, старик. Сводня знала, чего он хочет, а он знал, что сводня хочет денег, и Акилино – а Лалита? Что она говорила обо всем этом?

– Волосы у нее уже тогда были длинные-предлинные, а лицо чистенькое, без единого прыщика. До чего она была хорошенькая, Акилино!

– Он ходил с зонтиком от солнца, в белом костюме, и туфли у него тоже были белые, – сказала женщина. – Он гулял с нами, приглашал нас в кино, а однажды сводил Лалиту в бразильский цирк, который приезжал сюда, помните?

– Много ли денег он вам давал, сеньора? – сказал доктор Портильо.

– Очень мало, почти ничего, – сказала женщина. – И очень редко. Он делал нам подарочки, вот и все.

А Лалита была уже слишком большая, чтобы холить в школу, и он сказал, что, если мы хотим, он даст ей место в своей конторе, и жалованье будет большим подспорьем для нас обеих, Лалите, конечно, нравится на мысль? Она подумала о будущем дочери, об их нуждах, о том, как им трудно сводить концы с концами. Словом, Лалита стала работать с японцем.

– Жить с ним, сеньора, – сказал доктор Портильо. – Не стыдитесь, адвокат для своих клиентов все равно что духовник.

– Клянусь вам, что Лалита всегда спала дома, – сказала женщина. – Спросите у соседок, если вы мне не верите, доктор.

– А какую работу он дал вашей дочери, сеньора? – сказал доктор Портильо.

Это была работа, с которой справится каждый дурак, и, если бы она продолжалась еще годика два, он разбогател бы, старик, и уж никогда не мыкал бы горя. Но их кто-то выдал, и Реатеги вышел сухим из воды, а ему пришлось расплачиваться за все, бежать, и тут началась самая скверная полоса в его жизни. Работа была плевая, старик: получать каучук, обсыпать его тальком, чтобы отбить запах, запаковывать, как табак, и отправлять.

– Ты был в то время влюблен в Лалиту? – сказал Акилино.

– Когда я подцепил ее, она была еще целенькая, – сказал Фусия, – и в ту пору она ровнехонько ничего не понимала в жизни. Когда она начинала плакать, я если был не в духе, давал ей оплеуху, а если в хорошем настроении – покупал конфеты. Это было все равно, что иметь сразу и женщину, и ребенка, Акилино.

– А почему ты и в этой истории винишь Лалиту? – сказал Акилино. – Я уверен, что не она вас вы дала. Скорее уж мать.

Но она узнала об этом только из газет, доктор, она клянется в этом всем святым. Хоть она и бедная женщина, но в честности никому не уступит, и на складе она была один только раз и спросила – что здеся такое, сеньор, а японец – табак, и она по простоте душевной поверила.

– Какой там табак, сеньора, – сказал доктор Портильо. – Может быть, ящики и были из-под табака, но вы же знаете, что там был каучук.

– Сводня так ничего и не узнала, – сказал Фусия. – Продал нас кто-то из этих падл, которые помогали мне посыпать тальком и запаковывать каучук, В газетах писали, что она тоже моя жертва, потом что я похитил у нее дочь.

– Жаль, что ты не сохранил эти газеты, да и те, в которых писали про Кампо Гранде, – сказал Акилино. – Приятно было бы почитать их теперь и подивиться, как ты прославился, Фусия.

– Ты научился читать, старик? – сказал Фусия. – Ведь когда мы работали с тобой, ты не умел.

– Ты мне прочел бы, – сказал Акилино. – Но как же получилось, что сеньор Реатеги остался в стороне? Почему тебе пришлось бежать, а его и пальцем не тронули?

– Такова жизнь, не ищи справедливости, – сказал Фусия. – Он вкладывал в дело капитал, а я свою шкуру. Каучук считался моим, хотя мне доставались только крохи. И все-таки я разбогател бы, Акилино, дельце было выгодное.

Лалита ей ничего не рассказывала, она засыпала ее вопросами, а девочка: не знаю, не знаю, и это была чистая правда, доктор Портильо, зачем ей было хитрить? Японец был вечно в разъездах, но мало ли кто ездит по своим делам, и потом, откуда ей было знать, Что каучук – это контрабанда, а табак – нет.