Наконец, дошло время до поцелуя.

Царевич откинул фату и посмотрел на свою невесту.

Спокойная. На лице едва заметная полуулыбка. А в глазах озорные чертики, говорящие очень многое о предстоящей ночи.

Алексей усмехнулся.

Его уже просветили о том, какие они — женщины, выросшие в гареме, и что его примерно ожидает. И сии слова разжигали неподдельное любопытство. Ибо, даже не имея практического опыта, кругозор и общая просвещенность в делах интимных у таких особ отличалась чрезвычайным масштабом. Ведь волей-неволей им приходилось вариться в ОЧЕНЬ специфической среде…

* * *

Вечерело.

Ежи ступил на крыльцо и поежился.

— Да, мороз кусачий… — согласился, вышедший за иезуитом его друг.

— Никак не могу отделаться от чувства, что за мной следят.

— Бесы искушают?

— А пес их знает? — пожал Ежи плечами. — Дурное такое чувство. Вроде как кто в спину глядит. Обернусь — а нет никого. Или обыватели по улице идут, и никто меня взглядом не буравит.

— Может у меня заночуешь? А с утречка в путь?

— Ехать надо. Сам знаешь.

— Знаю… — покивал друг. — А давно у тебя такое ощущение?

— Что следят?

— Оно самое.

— Да как приехал.

— Ты бы осторожнее был.

Ежи скосился на него с немым вопросом.

— За минувший месяц много наших преставилось. Да странно все, чудно. Например, мыслимо ли? Птица в печную трубу попала. Вот уж напасть! Отчего ее перекрыло, словно задвижкой. Ну и угорел Гжегож. Да ты его знаешь. Худощавый такой. Чернявый. В послушниках уже десятый год как ходил.

— Тшмельщикевич?

— Он самый. Седмицу как схоронили.

— Боже! Не знал. Царствие ему небесное!

— Он вот угорел. Хорошо хоть настоятеля в ту ночь не было. Отлучился. А то бы и он преставился. А так — странно все. Наши что-то мрут как мухи. Все по разному. Уже полторы дюжины отошло. И всего за месяц. Может и правда — ощущение твое верно?

— Про бесов, что следят за мной?

— А почему бы и не они?

— Думаешь? Хм. И что же? Никто этих бесов не примечал?

— Да кто их приметит-то? — улыбнулся печально собеседник. — На то они бесы…

— И что — прямо всегда вот такие случайности? Всяко без людей происходило?

— Отчего же? Францишека из Кракова разбойник на ножи взяли. Прознали псы, что он деньги вез. Мы мыслим — сам разболтал где.

— Кабатчиков поспрашивали?

— И даже с пристрастием. Да только не знают они ничего.

Ежи постоял. Подумал. Кутаясь в шубу. И, где-то через пару минут молчания произнес:

— Хорошо. Твоя правда. Переночую у тебя, а может и задержусь на пару дней, если ты не против.

— Так от чего мне быть против? Я же тебе завсегда рад видеть!

— Ну вот и славно! Пойду, пройдусь. Подумать надо.

— Над этой чертовщиной?

— Над ней. Странная она… ой странная. Отчего же черти только тут на нашего брата навалились?

— Колдун может какой проказничает? Или ведьма?

— Есть у меня подозрения на одного колдуна… молодой говорят, да ранний… Ты иди, я по саду прогуляюсь. Подумаю.

— Ну как знаешь. Только не задерживайся. Мороз то какой!..

Час прошел.

Второй.

Друг вышел на крыльцо, позвать Ежи в дом. Но тот сидел на скамейке в дальнем углу сада и не откликался.

Получше укутался в шубу, друг его вышел на тропинку и прогулялся по саду. Благо, что было недалеко.

Подошел.

Тронул Ежи за плечо.

А тот и взял, да и упал. В бок. А потом и на землю в своей скрюченной позе. Уже совершенно замерзший.

— Матка Божка! — перекрестился побледневший как полотно иезуит.

А потом и вообще — чуть сам рядом не опал от испуга.

Потому как рядом, на снегу, что на пару пальцев покрывал траву, отчетливо проступали отпечатки копыт. Крупных, но явно козлиных. Они словно бы выходили с тропинки и потом на нее заходили. И исчезали. Хотя тут было натоптано и толком не разобрать…

— Андрюх, копыта нужно новые сделать.

— А с этими что? Надеюсь, ты их там не потерял и не забыл?

— Да нет. Треснули.

— Что?! Опять?!

— Не опять, а снова!

— Вот черт! Дернул с тобой в пару идти. Поститься тебе надо. Поститься. В прошлый раз чуть крышу не проломил.