— Уф-ф-ф… — облегченно вздохнул Геннадий. — Устал, как будто на мельницу целый день мешки с зерном носил. — Руки его дрожали.

Я отпустил Огонька. Обретя свободу, голубь от радости аж ввинтился в сияющее небо.

— Прощай, Огонек…

— Не горюй, завтра припрется, — успокоил Геннадий, наливая в пластмассовые стаканчики водку. — Давай лучше выпьем за его здоровье.

И точно, прилетел, да не один — с бравой голубкой!

Важно вышагивая по галечнику, Огонек уже свысока поглядывал на нас, гулко ворковал, требуя корма.

— Выправился мужик, — восхищенно сказал Геннадий. — Еще и женился. Молодец, Огонек!

Мы диву давались: женился Огонек — рыбачье счастье еще пуще повалило нам в руки. Лещ, сазан, щука — такой крупной рыбы мы давно не ловили. Радовались и исступленно крестились, глядя на этого волшебного голубя.

Теперь голубиная стая держалась от Огонька в стороне. Он и близко не подпускал ее к нашему месту рыбалки.

К другим рыбакам голубь никогда не подсаживался: вероятно, опасался какого-либо подвоха. Мы одевались в разную одежду (смотря по погоде — плащ или куртка), он ни разу не ошибся, всегда приземлялся только к нам. Рыбачили мы иногда порознь. Геннадий — на одной стороне водоема, я — на другой. Прилетит, бывало, Огонек со своей бравой голубкой, у меня подкормится и — айда к Геннадию. Как он узнавал нас среди армии рыбаков?

Вскоре молодожены стали появляться поочередно: то он, то она.

— Гнездо свили, — догадался Геннадий. — Парить сели.

Прошло время, и они привели с собой парочку писклявых деток небесной окраски, с полыхающей зорькой на груди.

— Вылитый папаша! — изумленно воскликнул я, увидев их.

— А тебе надо, чтобы они на Ваньку-китайца пошибали? — подковырнул Геннадий. — У такого мужика, как наш Огонек, не шибко на стороне хвостом вильнешь.

Я спросил ехидно:

— За что тогда он поколачивает ее?

— Для профилактики, — не растерявшись, ответил приятель. — Это мы своим кралям волюшки через край дали…

С приближением осени на водоем в гости зачастили туманы. Огонек со своим семейством стал прилетать на кормежку с опозданиями. Я журил его за это:

— Долго спать стал, дружок…

Геннадий, наоборот, хвалил:

— Умница, Огонек! В тумане-то и разбиться можно.

Однажды голубь прилетел один. От корма отказался. Скорбно охал, протяжно стонал.

— Неладно что-то у Огонька, — встревожился Геннадий. — Один прилетел!

Несколько раз еще появлялся Огонек, но к нам не садился. Покружит-покружит — и растает в солнечной дымке. Вскоре он исчез, а вместе с ним и наше рыбачье счастье.

Без Огонька на водоеме стало неуютно и тоскливо. В струях ветра, в переплеске волн нам чудилось его звонкое воркование, а в шорохе стареющих трав — шелест его упругих крыльев. На лико воды легла тень увядания. Ивы плакали по Огоньку золотыми слезами.

Эх, Огонек, Огонек…

Что случилось с его семьей, с ним самим, кто знает? Люди и те нынче теряются бесследно…

Сидим на берегу. Дымит костерок, в походном котелке варится чай. Над заалевшим от первых утренников водяным перцем зависают поздние стрекозы. Поплавки замерли на голубом зеркале бабьего лета. Я молчу, молчит и Геннадий. Над нами изредка проносятся голуби. И мы запрокидываем головы, с надеждой всматриваемся в скользящих по вечному небу птиц: не Огонек ли там летит, не несет ли обратно наше рыбачье счастье и нашу прожитую жизнь?

Приземистый и широкий в крыльцах бобыль Василий Борцов копал в огороде картошку. Кидая в цинковое ведро крупные золотые слитки, дивился обильному урожаю и строил планы на будущее. Запоздалыш — кабанчик июльского опороса, сыто похрюкивая, терся о ноги хозяина, радовался солнышку.

Шоркая ичигами по жухлой щетине ощипанной домашними утками травки-муравки, к пряслу подошел пьяненький дед Кудряш.

— Васюха, подь-ка сюды!

Тот разогнулся и недовольно буркнул:

— Чего тебе?

Дед Кудряш пристально уставился на соседа и как обухом по голове ударил:

— Знаешь чё, Васюха? Ты ведь скоро умрешь. Никаки врачи не спасут. Верно говорю.

Руки у Борцова задрожали, из разжавшихся от страха пальцев выскользнула золотая картофелина.

— От-т-ткуда в-в-взял, что пом-м-мру?

Дед Кудряш лег усохшей грудью на прясло, объяснил:

— На лбу написано. Помрешь, сам увидишь.

Что вверх, что вниз по реке Лене бывший лоцман дед Кудряш пользовался нехорошей славой колдуна. Мог, например, на расстоянии заставить у кого-либо в курятнике петь кур, а это, все знают, не к добру, или, не выходя из дома, у заречного мужика понудить буренку доиться кровью…