Шрифт:
— Ешь, Ночка… Ешь, кормилица наша…
Константин, не чуя ног, метнулся к председателю колхоза. Обрадовал с порога:
— Благие вести принес тебе, Гриша!
— Что за вести такие, аж лица на тебе нет? — Красноштанов дрожащей рукой прибавил огня в керосиновой лампе. — В лугах оглобли расцвели?
— Лебедей сегодня видел. Летели над Леной кликуны и обронили перышко…
— Хорошо, что не вороны, — перебил Григорий. — Одно осталось — воткнуть твое перышко кое-куда и вон из деревни, пока не арестовали. На хрена я председателить согласился? Спал бы сейчас спокойно. И животина бы в хлеву цела была, и ребятишки сыты. — Он свез свое сено на колхозный двор еще зимой, а симменталку отдал за бесценок рабочим лесоучастка, готовившим дрова для пароходов «Лензолотофлота».
Константин ухом не ведет, гнет свое:
— Покружилось, покружилось перышко, опустилось в распадок за рекой и обернулось… травкой-муравкой…
Григорий обозлился:
— Хватит шутки шутить, тут и без них тошно! В детство ударился?
— Я и не шучу, елки-моталки, — обиделся Бобряков. — Вполне серьезно говорю. Были сегодня с Парасковьей на той стороне, добрый возок ветоши серпами нажали.
— Да ну?! — вскочил Григорий с лавки и проворно сдернул с гвоздя видавшую виды телогрейку. — Пойдем глянем, что там у тебя за травка-муравка…
Назавтра от мала, до велика были брошены на заготовку ветоши. Пластали ее от зари до зари, пока лед позволял переходить через Лену.
— Доживем до выпаса! — ликует председатель колхоза. — Спас ты меня, Костя, от каторги. Век не забуду.
— Вон кого благодари, — кивнул Бобряков на Тольшу. — Он меня надоумил, а его — Господь.
— Рассказывай сказки про лебяжьи перышки! — не поверил Красноштанов.
Наконец-то тепло, принесенное лебедями-кликунами, взяло свое. Над изъеденной промоинами Леной мельтешат черные букарицы — вестницы близкого ледолома. Оголившийся камешник пахнет прелой тиной. По кисельным берегам снуют взабродку кулики-перевозчики. Осунувшиеся за зиму ребятишки шалят, просят нарочито жалобными голосочками:
Куличок, куличок, Посади на хвосток, На хвосток, на хвостик — На воздушный мостик, Отвези за речку, Положи на печку, Дам тебе ракушку — Каменное брюшко, Дам тебе улитку, Шелковую нитку!В буераках распустило сугробы. Поля обнажились. Деревушка Боярова готовится к посевной. У Бобриковых на завалинке внезапно проклюнулась зеленая травка — и на утренней зорьке отелилась Ночка.
Проснулся Тольша от суеты в избе. Распахнул глаза — теленочек посередке горницы стоит. Качается на тонких дрожащих ножках — копытца разъезжаются по половицам. Буренький, с лебяжьим перышком во лбу. Повскакала с набитых соломой потников бобряковская мал мала, окружила чудушко.
— Бычок!
— Не, телочка! Это же пупок под брюшком висит…
— Имя надо дать!
Родители переглянулись и решили:
— Пусть Тольша даст. Он же спас Ночку.
— Травка, Травка… — зарделся парнишка от смущения, поглаживая теленочка по мягонькой шерстке.
В июне Ночку было уже не узнать: огладилась, порезвела. Вечером приходила домой с раздутым выменем, требовательно мычала: подставляй подойник, хозяйка, иначе прольется молочко на землю! Была Ночка коренной сибирячкой. Небольшенькая и неприхотливая, не то что привозные дылды — симменталки. Давала всего-то ведро молока в день, но какого! Налей в бутылку, поболтай — тут же комочки масла всплывут. Разведи это молоко в три раза — и все равно оно будет жирнее, чем у хваленых обжористых симменталок.
Как и все сельчане, Бобряковы сдавали молоко государству. Прасковья уносила почти всё на колхозный сепаратор, а возвращалась с пустым обратом, от которого у ребятишек в животе черти наперегонки бегали.
Перед самым сенокосом Тольша опять удивил родителей. Прислала племянникам тетка Анна из Бодайбо несколько мотков крепких фильдекосовых ниток и коробку рыболовных крючков — большую редкость в послевоенщину. Достала где-то, как-никак председателем райисполкома работала, золотыми приисками руководила! Накрутили Васюха с Тольшей закидушек, накопали червей — и айда на шитике за реку. Угадали на ход ленков, наловили — девать некуда! Вверх по Лене, прижимаясь к берегу, шлепал пароходишко, порожние баржонки тянул.
Капитан крикнул в рупор:
— Рыба есть, мужики?
— Есть! — заорали дружно ребятишки, хвастая крупными ленками.
Капитан отдал якорь и выехал на баркасе. Жадно глядя на радужных рыбин, спросил:
— Почем продаете?
— На животное масло меняем, — не растерялся Тольша.
Покупатель оказался умным и добрым человеком, отвалил пять килограммов топленого — ленки этого стоили! — и новое эмалированное ведро. На прощание культурно пожал рыбакам руки и похвалил: