— Молчал бы, советчик. — Тетя Рита укоризненно посмотрела на мужа. — У самого ограда не прибрана, крыша на бане прогнила.

— Конечно, конечно, — торопливо закивал головой он, — плохой из меня хозяин. Корову, свиней держим, огород садим… Зачем только замуж за такого никудышного выходила…

— Ой, золото! Сто лет бы за тебя не выходила и другим заказала.

— А сама по мне сохла, света белого не видела.

— Я по тебе сохла?! Ахтимнешеньки! Вспомни, кто у тятиных ворот до петухов простаивал? Подчебретишься, бывало, мороз не мороз, ждешь, когда выйду и помелом прогоню.

— Боялся, чтобы тебя, царевну, какой-нибудь министр не украл, в Москву не увез…

Они поглядели друг на друга и дружно расхохотались…

О судьбе родной деревни Округины говорят с болью. Скорбно смотреть на осиротевшие поля, где каждый ком земли еще в недавнем прошлом был заботливо разрыхлен натруженными руками, каждый росток орошен потом. Поля! Не далекие ли предки Округиных упорно, клочок за клочком отвоевывали их у дикой тайги? Зарастают поля кустарником.

— При колхозе успевали и землю пахать, и на охоту ходить. Продавали государству овощи, зерно, мясо, сдавали пушнину, — вспоминает старик о минувшем.

Тетя Рита вторит ему:

— Едем, бывало, в луга колхозных коров доить — песни поем! Хлеба колосятся, жаворонки на все лады заливаются. Так на душе радостно и привольно! Я вот читала в газете о заготовке березовых веников для скота, а у нас ежегодно некошеные травы под снегом остаются. — Подперев подбородок рукой, пригорюнилась: — Истосковались пашни по хозяину, хлеб им рожать надо, а они пустуют… Давно ли чуть не в каждой ограде держали по три-четыре головы крупного рогатого скота. Сенокосы у нас богатые, а не используются. Невыгодно, дескать, стало. Как передали земли Бодайбинскому совхозу, и появились у Коршуновой два хозяина. Киренский коопзверпромхоз интересует пушнина, Бодайбинский совхоз — заготовка сена. Перевозка сена в Бодайбо в копеечку обходится.

Иван Федорович, сметая ребром ладони со стола хлебные крошки, огорченно качает головой:

— Эх, мил-человек, и то, что заготовят, не вывозится, гниет. Помер дед Семен. Верь не верь, а председатель сельсовета ходил по дворам — доски на гроб искал. Куда годится? Не могу уразуметь: как это земля, которая нас кормила и поила, стала вдруг не нужной…

— Ладно, не расстраивай себя, отец, — ласково сказала тетя Рита и включила телевизор.

Показывала Москва. Пела Зыкина. Тетя Рита лукаво посмотрела на мужа:

— Слышь, отец, твоя любовь поет!

Иван Федорович поднялся из-за стола, морщась, схватился за поясницу:

— Гнет проклятущая, колесом гнет, горемыку… На одном русском характере держусь…

Хозяйка принялась хлопотать по хозяйству, а мы вышли за ограду и пошагали на нижний конец деревни. У Ивана Федоровича был такой загадочный и опасный вид, как будто сейчас он предложит мне побороться. Я тайно улыбнулся озорной своей мысли, посмотрел на морщинистое лицо старика: в печальных глазах, отражаясь, всплескивало голубоватое пламя осеннего неба.

С пустых огородов веяло укропом и горьковатым духом увядшей картофельной ботвы. Подступившая к избам тайга замерла. Опавшие с берез листья мутно высвечивали ее хвойную глубину, рождая в душе необъяснимое чувство утраты.

В конторе у охотоведа было шумно. Охотники заключали договора.

— Привет, дети природы! — рявкнул Иван Федорович. — По какому поводу шумим, настроение населению портим?

— Вот спорим, кто лучше стреляет? — заулыбался Коля Плешь. — Я доказываю, мол, Иван Федорович, они в голос — начальник связи Свинкин.

— Все-таки, думаю, ты — лучший стрелок, — подхватил Округин, подмигнув охотникам. — Где меня ни встретишь, так дай закурить.

От взрыва хохота зазвенели оконные стекла. Даже хмурый охотовед выдавил улыбку и заключил с нами охотничьи договора вне очереди.

Иван Федорович проводил меня до шитика и, оттолкнув от берега, крикнул на прощание, нехорошо скалясь:

— Иннокентию Васильевичу передай: отверну ему головенку, как цыпушке.

Я помахал рукой озорному старику, включил мотор на полные обороты и полетел навстречу завтрашнему дню.

Только-только приткнулся к мутинскому косогору, как разыгралась непогода. Бросая в лицо горсти мокрого снега, выл ветер. Взлохмаченная река свирепо металась между берегами, ломала тяжелыми ударами яростных волн коварную кромку заберегов. Черневшие у ельника зароды сена, похожие на брошенные избы с заколоченными окнами, навевали думы о грядущих потрясениях, ожидающих этот благословенный край. Тайга трещала и стонала, стряхивала со своих мохнатых плеч мокрый снег и оттого, что не в силах была справиться с ним, еще больше гнулась и металась.