Надо вернуть семье жетон.

Воин, не сдвигаясь с места, прожигает взглядом грязную ладонь с амулетом, сохранившим ценное для кого-то имя. Чи Фу – так его назвали отец и мать. Доспехи давят на грудь.

То ведь пепел – не снег. Пепел кружит над Поднебесной, напоминая, какой ценой было выиграно сражение.

И средь гор, средь уснувших навечно солдат, сжимаются ладони в кулаки. Края деревяшки впиваются в кожу слабым укусом, а судорожно-рваный выдох рвется наружу. Закрываются глаза. Жгут веки соленые слезы, грязными ручьями стекающие по липким щекам.

И разносится над ущельем пронзительный крик, полный отчаянной боли, граничащей с безумием безысходности. Крик совсем еще юной девушки, оказавшейся по велению судеб и богов в сердце многолетней войны империи и кочевников.

Голос ее хрустальным эхом отражается от гор, разносясь похоронной песнью под высоким небосводом ущелья. Прощальной песнью, полной скорби, – такой, какой не должен испытывать человек.

Боль!

Крик такой громкий, рождающийся где-то под левым ребром. И крошатся кости. И разрывается грудь.

Воин – воительница «небо!» – кричит изо всех сил.

А боль все не проходит. Как надрывающая сердца Таннхэ, бурные воды которой каждый сезон весеннего равноденствия выходили из берегов, боль бушует и рвется наружу.

И когда боль полностью накрывает волной её тело, когда дышать становится невозможно, тогда с криком выходит из нее весь воздух.

С этим криком, замершим на устах, глаза Тан Мэй резко распахиваются. Но терзающий тело и душу кошмар не заканчивается, а мучащая боль не уходит. Тупым острием копья врезается в бок, грозя оставить уродливый шрам на шелковистой коже.

Дыхание ее сбившееся. Испарина выступает на белоснежном лице и шее, жемчужинами росы покрывает все тело. Ко влажному лбу липнут длинные черные пряди. Лишь губы сухие, как хрупкие осенние листья дерева гинго. А под ребрами, у левого бока, словно проворачивают клинок.

Мэй вдруг становится страшно. Не умирать, нет. Страх шепчет, что опозорила она семью. Что выкрала военную грамоту родного брата – совсем еще юного слабого телом Вэя. Выкрала меч и доспехи пожилого больного отца. Что откликнулась на призыв в императорскую армию.

Воровка! Обманщица! Предательница, что опорочила и имя семьи, и честь великого войска сына Неба.

Что умрет она – а не жетоне имя живого брата будет.

И вот уже рука сама тянется к горлу, но под пальцами лишь пламенно-горячая влажная кожа.

Обнаженная кожа ключиц. Жар, и без того омывающий тело, накатывает новой волной. Будто во сне девичьи пальцы, едва касаясь и дрожа, исследуют собственное тело, не замечая, как заботливо оно укрыто мягким покрывалом. Ткань на груди. Живот ничем не прикрыт. Бедра, ноги – обнажена!

Чувство нагого тела пугает девушку еще больше. То не стыд, нет. Война лишает этого ощущения, как чего-то лишнего. Ненужного. О, сколько ранений – неприглядных, непристойных, до омерзения гнойно-воспаленных – она перевязывала? Сколько же видела бесстыдной наготы и самых тошнотворных проявлений людского страха?

Вот и сейчас – лишь привычный солдатам страх. Что с ней? Где она?

Мэй пытается подняться на локтях. Трясутся мелко руки. Как же она слаба! Может, то плен? Но они же победили в ночной битве. Или это была сотканная разумом во спасение фантазия?

Но вот, удается приподняться немного. Мэй осматривает место в поисках отцовского меча. Оружия нет.

Шатер. Она в шатре, на походном ложе из мягкой рисовой соломы, укрытой несколькими слоями льняных простыней. Прохладный воздух касается разгоряченных плеч, и дрожь усиливается. Полутьма скрывает предметы, оставляя глазам довольствоваться лишь очертаниями и силуэтами. Но даже сумерки не могут спрятать от ее глаз белоснежную ткань, опоясывающую груди, и расползающееся на ней, как зарево по небосводу, багровое пятно. Мэй зачарованно касается его пальцами, и липкая влага красного цвета остается на подушечках.

Сердце вдруг – как же глупо! – спотыкается от внезапной догадки.

Знает кто-то ее тайну!

Что же теперь? Что будет?

Бежать? Сбежать с позором? Вернуться с позором? Быть казненной с позором, что не смыть ни ее сестрам, ни брату, ни их детям? Нет! Позор хуже смерти. Может, она не была честна. Но, видят боги, она не бесчестна!

Она ведь следовала зову сердца. Смотри же! Смотри, к чему ты привело!

Прости, отец!

Прости! Прости, что не пала в бою! Разве ж не было бы это лучше, чем навлечь теперь кару на семью?