Шрифт:
Полог шатра шуршит тканью по земле. Жемчужный свет луны на миг широкой полоской ложится на постель рядом с ней. Свет приводит гостя, чьи очертания до боли знакомы. И лишь бледный тот луч замечает, как сталкиваются черные звезды их зрачков.
Боль неведомым чудом притупляется. Словно бы лишь глаза его могут облегчить ее страдание.
Мэй замирает, глядя на вошедшего в шатер мужчину. Предательски скользит по перебинтованной груди и голому животу ткань покрывала, обнажая страшную правду.
Женщина в армии. Наказание – смерть!
Это его голос звучит сейчас в ее голове – неумолимо и жестко.
Обман. Наказание – смерть!
Дыхание ее останавливается.
Вот она, расплата за ложь? Недаром меч в руках держит.
Они оба знают, каков его долг. Клятва верности Императору, государству и самому себе стальными путами приковала к его рукам вычищенный до блеска смертельно-острый меч. Только так сможет смыть следы мнимого бесчестия, запятнавшие честь и достоинство императорской армии.
Не казнит он – казнят и ее, и его самого.
Чэн Юн останавливается у входа. В черном ханьфу генерал сливается с чернотой ночи. Молчаливо смотрит на нее – и просьба, чтобы отцу не передали правду о раскрывшемся обмане, едва ли не слетает с ее губ.
– Генерал… – шепот-шелест в пустынной сухости горла. Каждый звук остаётся песчинкой во рту. Смотреть в глаза в этот момент сил нет – Мэй отводит взгляд. Дыхание рвано-болезненное не насыщает измученное тело. Его рука сильнее сжимает золотую рукоять Цзянь***.
– Позвольте…
Взгляд его опускается ниже – на бинты. Что-то неумолимо меняется в суровом лице воина, но сумрак не дает Мэй увидеть отчетливее сверкнувшее в темных глазах чувство.
Ничего не сказав, не дослушав, не посмотрев более на нее, он резко бросает оружие в сторону, разворачивается и наспех покидает шатер.
Боль в этот же миг возвращается с новой силой. Одним точным ударом в грудь укладывает девушку на спину.
Как же больно!
Разум еще бьется птицей в западне, летят под купол клетки перья, но силы ее уже на исходе. Все повторяется. Снова сон. Снова рассвет. Снова крик.
Огнем заботливо объята каждая частичка, каждая клеточка в этот миг воистину хрупкого тела, беспокойно мечущегося на походной кровати. Мгновения растягиваются в вечность, а время то замедляется, то бежит быстрее, то вовсе останавливается. Минуты, часы или дни становятся одним целым.
Пытка кажется бесконечно долгой, пока что-то прохладное не остужает опаленную пламенем кожу. Как путник, сгорающий под полуденным солнцем посреди степей, получивший миску студёной воды с жадностью дикого зверя припадает к ней, так Мэй старается даже во сне придвинуться к источнику спасительной свежести.
Вдруг кто-то некрепко, мягко сжимает ее пальцы, делясь, даря силы, способные выдернуть из лап сонной агонии.
Удивительно четко слышен голос – совсем рядом, – если сконцентрироваться на ладони в объятии чужих ладоней. На щекочущем приятном покалывании на кончиках пальцев.
– Прошу, не двигайся, Мэй! – Отчаянно, боги, как отчаянно, имя ее звучит. Снова настоящее имя! – Иначе придется звать лекаря.
Да, да – лекаря нельзя.
Мэй старается кивнуть, но не уверена, выходит ли. Ее руку отпускают и тут же что-то прохладно-мягкое снова касается рваной раны, даря восхитительнейшее долгожданное умиротворение. Она терпеливо лежит, стараясь не шевелиться.
Непослушное дыхание выравнивается, и Мэй понимает, что чувствует аромат свежей мяты и горечь сока толченых трав, и плавящийся сладковатый воск свечей.
– Вот так. – Со взмокшего лба аккуратно убирают прилипшие пряди, а она уже сознательно поворачивает голову чуть на бок, следуя за мимолетным касанием. – Ты молодец.
Словно укротил поглощающий ее смертельный огонь, – и нужно лишь открыть глаза, чтобы увидеть!
– А теперь поспи, – убаюкивая, ее накрывают прохладной мягкой тканью. Противиться тихому властному голосу и ставшему вмиг расслабленному потяжелевшему телу невозможно. Мэй наконец-то засыпает спокойным глубоким сном, который кто-то бережно охраняет.
*Диюй – «подземное судилище», Ад.
**Верность, отвага, честность.
***Обоюдоострый меч 70-80 см.
Песнь вторая. Первое пробуждение
Два раза сменяют друг друга серп луны и солнце, прежде чем Мэй открывает глаза. Два дня и две ночи непробудного сна и капель воды с горечью каштанового меда на губах, запахов мяты и плавящегося воска, тихого шепота и невесомых целительных прикосновений ко лбу и вискам, к кончикам пальцев и ладони.